Work Text:
— Ох, Кроули, — вздыхает Азирафаэль в пронизанный солнечным светом воздух Сент-Джеймсского парка. — В твоей квартире было ужасно темно.
Кроули пожимает плечами. — В темноте спокойнее, — отзывается он и делает неопределённый жест рукой. — И там есть окна.
— Конечно же есть, но, как бы сказать... — Азирафаэль слегка ëрзает, поудобнее устраиваясь на скамейке. При свете дня их странный разговор кажется особенно неуместным. Банальным даже. — Смотреть там особо не на что.
— Не согласен. (На самом деле, он совершенно не помнит, какой там вид из его окон.)
— Хм, — произносит Азирафаэль. (Он тоже не помнит. Память в последнее время изрядно чудила: приходила и уходила, становилась то чёткой, то покрытой туманом, будто была шумящим от помех радио или медленно моргающими огромными глазами.)
Он молчит какое-то время. — Тебе нравится жить там?
— Ага.
— Может, тебе стоит обновить интерьер?
— Зачем? У меня есть растения.
— Я просто подумал, что если мне придётся проводить там больше времени...
— Умолкни, — благоразумно советует ему Кроули. — Ты сам отшил меня, когда я предложил тебе съехаться, так что не поднимай эту тему снова.
— Я пересматриваю своё решение, — отрывисто бросает Азирафаэль.
Кроули тут же поворачивается к нему, губы на пол пути к тому, чтобы растянуться в улыбке. — Ты что?
— Я сказал, что пересматриваю, а не «пересмотрел».
— Но тебе она не нравится, — высказывает он очевидное. — Моя квартира.
— Не особенно, — соглашается Азирафаэль. — Мне кажется, что она не совсем... ты.
— Не совсем я? — Вот уж чертовски странное заявление, думает Кроули. Оно может подразумевать что угодно, весь длинный спектр определений, простирающийся от «притязательного» до «претенциозного», хотя он и понятия не имеет, что означают эти два слова.
— Не совсем ты, — повторяет Азирафаэль, как будто это должно было всё прояснить.
— А нельзя ли, — рука Кроули расползается по спинке скамейки, почти касаясь плеча ангела, — немного подробнее?
— Да нет, — нервно отвечает Азирафаэль, наблюдая за не такой уж незаметной в своих поползновениях рукой Кроули. Он сцепляет пальцы на коленях. — Просто, это трудно объяснить.
Кроули разражается лающим смехом. — А что вообще в последнее время было нетрудно объяснить?
Азирафаэль не обращает на него внимания: глубоко внутри его древней ангельской головушки уже полным ходом закрутились серебристые винтики и шестерёнки времён Регентства, озадачившись поиском причины, по которой квартира Кроули казалась неправильной. Спустя некоторое время он, наконец, на что-то натыкается.
— Нет ощущения любви.
Кроули это наблюдение не особо удивляет. — А должно быть?
— Полагаю, что да.
— Но ведь далеко не каждое место может им похвастаться, да и не должно, — резонно замечает Кроули. — В другом случае ты не стал бы так бурно реагировать, когда почувствовал в Тадфилде его... — он беспомощно взмахивает рукой, — его... что-то там.
— Ауру, — подсказывает Азирафаэль.
— Тебе виднее. На Небесах, вот, есть ощущение любви?
— Ну конечно же есть, — быстро отвечает Азирафаэль, да с такой скоростью, что бровь Кроули тотчас взлетает вверх на почти неестественную высоту.
— Нет, — признаётся Азирафаэль после некоторой заминки. — Даже ни малейшей крупинки. Они...
— Довольно пустые, я бы сказал. Бездушные. Особенно для места, в котором, вроде как, занимаются душами.
— Они стерильные, если быть точным, — уклончиво отвечает Азирафаэль. — Я слишком... — и теперь уже он беспомощно машет рукой. — Слишком старомоден для этого места. Немного.
Несмотря на небрежный тон и выбор слов, Кроули воспринимает это не иначе как серьёзным признанием с его стороны. Он удивлённо поворачивается к своему собеседнику. Взглянув на лицо Азирафаэля, он отметает прочь фразу «Мне жаль» и останавливается на сухом: — А так и не скажешь. — К его облегчению, Азирафаэль улыбается, но это лишь бледное подобие его обычной лучезарной улыбки.
Примечание: у Азирафаэля нет «обычной лучезарной улыбки». Что у него есть, так это «обычная лучезарная улыбка» рядом с Кроули. Впрочем, у него также есть обычный лучезарно-пронзительный взгляд, которым он одаривает своих покупателей по будням, примерно с 9:30 или 10 утра (а порой случается, что и с 8) до 3:30 дня (или даже раньше, если ему вдруг нужно уделить чему-то своё безраздельное внимание). Это «что-то», как правило, всегда как-то связано с Кроули или же полностью выдуманно им без зазрения совести.
Или, стоит отметить, что-то полностью выдуманное о Кроули, но это уже личные сексуальные фантазии Азирафаэля, и на этот раз мы оставим их в покое. Что касается личных сексуальных фантазий Кроули, стоит лишь указать на статую Ангела и Демона в его квартире, которая как раз станет основной темой их разговора через три...
— Как-то я не заметил, чтобы ты особо уделял внимание моему декору, — неосторожно замечает Кроули. В его голове всплывает образ наброска Моны Лизы, тогда как мысли Азирафаэля уходят в совершенно другом направлении.
— Если ты о той статуе, как я понимаю, орла, которую ты, должно быть, стащил из церкви, в которой ты навестил меня...
— Эй, — пытается прервать его Кроули.
— ...то признаюсь, я очень тронут.
— Эй, — вновь повторяет он. — «Навестил» тебя?
Азирафаэль слегка елозит на месте. — И какой термин, по твоему, я должен использовать?
два...
— Спас, — предлагает Кроули.
— Спасение от бумажной работы? Предлог для убийства нацистов? Как благородно.
— Так и есть.
Азирафаэль открывает рот, но почти тут же захлопывает его. — Ох, полагаю, ты прав.
Кроули озорно — и многозначительно — улыбается ему в ответ. — Я прошёл до самого алтаря ради тебя, ангел. Это чистой воды романтика.
— О, разве что для тебя.
— А до тебя довольно медленно доходит, да, ангел? Ты просто не мог не заметить, как я использовал любой предлог, чтобы увидеться с тобой. И, к тому же, подвергая себя немалому риску. Более того, подвергая огромному риску души моих туфель.
— У туфель нет душ.
— Ты понял, о чём я.
один...
— Что ж, прошу меня извинить, что так и не смог оправиться от осознания того факта, что я не владею вещью откровенно сексуального характера в натуральную величину, очень сильно походящую на нас с тобой.
— А-а-а-а, — довольно протягивает Кроули, наслаждаясь звучанием гласных, и откидывает голову назад, широко ухмыляясь в небо. — Так ты всё же заметил её.
— Конечно, я её заметил! Кроули, это... — его голос падает до шёпота. — Эта... штука... просто огромная.
Кроули даже не пытается остановить невольно слетающую с губ фразу: — Девчонкам это нравится. — Азирафаэль бормочет что-то неразборчиво в ответ о гетеронормативности.
— Вообще, это не обязательно мы, — сознаётся Кроули. — Это, я даже не знаю. «Борьба Добра со Злом, в Которой Зло Побеждает». Или что-то вроде этого.
— О, — произносит Азирафаэль, — скорее уж «Добро и Зло, эм-м, Занимаются Этим, со Злом Сверху».
— Да ладно тебе. В такой позиции секс был бы совершенно неудобным.
— А ты, я смотрю, неплохо в этом разбираешься.
— Не-ет, не совсем. Никогда не был особым любителем физических ощущений... э-э... искушений.
— Хм, — красноречиво отзывается Азирафаэль. Если он и удивлён, то никак этого не показывает.
(Он не удивлён. Да и с чего бы? Просто взгляните как следует на Энтони Джей «Могу ли я услышать ю-ху» Кроули и скажите, честно и откровенно, что у этого мужчины был секс. Вы не сможете. Кроули шеститысячелетний старый гей-девственник, и это нормально.)
(Азирафаэль как мог, так и не мог переспать с Оскаром Уайльдом, и это тоже нормально.)
— Ну, — в конце концов говорит Кроули, — если бы мы решили, э-э... Заняться Этим, и это не то чтобы обещание или ещё что, то ты был бы сверху, я думаю.
Для Азирафаэля это не входит даже в сотню самых странных вещей, когда-либо сказанных Кроули, как и в сотню самых романтичных, однако очаровательность этого заявления определённо заслуживает внимания, поэтому ангел наклоняется к нему до неприличия близко и что-то тихо воркует ему на ухо.
Кроули изумлённо глядит на него поверх своих очков. Конечно же ему послышалось, что на предложение к сексу тот ответил «чудненько», ведь послышалось?
Нет, он и правда так сказал. Но в уголках его губ таится ухмылка, медленная и дразнящая, когда он протягивает это слово, и Кроули становится жизненно необходимо поймать её своим ртом Прямо Чёрт Побери Сейчас, прежде чем она исчезнет; поэтому он берёт Азирафаэля за подбородок и поддаётся импульсу со всей страстью, совершенно не таясь, прямо посреди парка и перед тремя прохожими незнакомцами, столь преисполненными гетеросексуальности, что они наверняка не видели и серии «Стартрека».
Это отнюдь не первый их поцелуй и уж точно не лучший, с таким-то количеством слюней и: — Кроули, язык совсем не так должен работать, — но в нём есть отчётливый привкус запретности, от которого захватывает дух. Азирафаэль бормочет ему в губы: — Кроули, — и Кроули притягивает его к себе ближе, целуя с удвоенной силой, потому что на мгновение ему становится абсолютно плевать, смотрит ли на них кто-то ещё, будь то рай, или ад, или всё человечество в целом. Но мгновения на то и мгновения — мимолётные по своей сути — и вскоре они отстраняются, вновь становясь двумя простыми сверхъестественными существами, мирно отдыхающими на скамейке в парке, на расстоянии в два фута друг от друга, хотя они всё равно остаются со всей возможной очевидностью парочкой геев.
Азирафаэль прерывисто выдыхает, на щеках красуется яркий румянец. — Немного публично?
— Ага, — отзывается Кроули. — Публичное выражение чувств особо приветствуется на моей стороне. Мне бы выдали благодарность за столь горячие обжимания в таком месте.
— Разумеется, нет.
— Нет, правда, — вскидывается Кроули. — Они бы так и сделали! Они бы не возражали, будь у меня, — он неловко взмахивает руками, — наложник. Любовник. Да кто угодно. Но друг? Это уже слишком по-человечески. Лучший друг? Слишком близко. Эмоциональные связи и всё такое. Привязанность. Ты не можешь отдать чью-то душу дьяволу, если она связана с твоей. На самом деле, они бы и глазом не моргнули, если бы я с тобой трахался, если бы это был просто секс.
— Кроули, это вульгарно.
— Твой язык был у меня во рту всего пару минут назад.
Азирафаэль приходит к заключению, что его только что разбили в пух и прах, и смиренно признаёт своё поражение: — Не могу не согласиться, что он там был.
— М-хм, — соглашается Кроули. — И был крайне настойчив, попрошу заметить. А вот в целом всё вышло довольно слюняво, без обид. Хотя было всё равно приятно. Мне. И тебе, смею надеяться, тоже?
— Да. Более чем. Ты... — он нерешительно заминается, но всего на мгновение, — очень мне нравишься.
— И ты мне, — любезно отзывается Кроули. — Всё-таки в том, чтобы открыто встречаться, полно плюсов. У нас больше нет причин для лишних волнений, когда мы целуемся друг с другом.
Азирафаэль вспоминает каждый раз, когда он целовал Кроули — в щёку, с привкусом устриц в Риме; в лоб, с лёгким запахом сиропа во Франции; в руку, украдкой, скрываясь под снежным покровом лондонской ночи; и, наконец, целомудренно и нерешительно, в губы, во время Блица, прямо напротив книжного магазина, когда Кроули привёз его домой из церкви под отдалённый вой сирены. Тёплый свет, льющийся из окон, ложился мягкими росчерками на их лица, и его ангельское сердце стучало так громко, отчаянно и с такой силой, что, казалось, прикоснись он к Кроули, как оно остановится в то же мгновение.
Кроули не ответил на поцелуй в тот раз, ещё нет, но он покорно наклонил свою голову, сомкнув веки, и позволил ангелу поцеловать его, позволил притянуть себя ближе и прижаться губами к его губам так нежно, что он вздрогнул и потянулся к нему следом. Сердце болезненно ныло, и всё длилось так медленно и между тем так быстро, что к тому времени, когда глаза Кроули снова открылись, Азирафаэль уже был внутри своего магазина, а его дверь была плотно закрытой.
Теперь они могут целоваться днями напролёт, и так они, в общем-то, и делают. Но вместе они не живут.
Старые привычки умирают с трудом.
Возможно, причина, по которой создаются и расспадаются все великие союзы человечества, кроется не в том, что люди принципиально совместимы или несовместимы друг с другом, а в том, что люди принципиально...
Нет, не принципиально. Речь идёт не столько о принципах, сколько о выборе.
В самом деле, принципы могут проваливать ко всем чертям. По мнению Кроули, никогда ещё не существовало такого принципа, который нельзя было бы принципиальным образом изменить.
Азирафаэль и Кроули сами делают каждый свой выбор. И одним из этих выборов для Азирафаэля является Кроули. Тогда как для Кроули это всегда Азирафаэль. Они любили друг друга, вне всяких сомнений. Вначале они скорее нравились друг другу; потом они действительно понравились друг другу, после чего скорее полюбили друг друга, а уж за тем ошеломляющее обилие чувств друг к другу едва не сокрушило их обоих, пока медленно, шаг за шагом, они не перестали бояться. Они не были глупыми из-за того, как много времени у них это заняло и как долго они учились каждому шагу. Они были такими же, как и все.
Однако их можно было бы назвать глупыми по целому ряду других причин. Азирафаэль до сих пор считал помидоры ядовитыми, а Кроули был уверен, что существование королевы Англии было тщательно продуманной мистификацией.
— Так ты всё же хочешь переехать ко мне? — спрашивает Кроули, и линзы его очков, должно быть, стали немного светлее, потому что Азирафаэль отчётливо видит загоревшийся огонёк надежды в его глазах.
Старые привычки умирают с трудом, но они умирают.
— Да, — говорит он в конце концов, тихо и обстоятельно, придавая особый вес каждому слову. — Если ты избавишься от той статуи.
— О-о, тогда сделка отменяется, — протягивает Кроули. — Потребовалось сорок дней и сорок ночей, чтобы дотащить эту штуку до Лондона...
Азирафаэль резко прерывает его: — Я хочу её себе.
Кроули удивлённо моргает.
— Ты ведь про орла говоришь? — выдавливает он тонким голосом.
— Нет, — терпеливо произносит Азирафаэль. — Которая, э-э... секси. Я хочу поставить её в своём книжном. Отсылки к порнографии, похоже, имеют свойство вызывать у покупателей желание как можно скорее покинуть магазин. Ты никогда не догадаешься, кто научил меня этому, — он понижает голос до легкомысленного шёпота. — Гавриил.
Кроули не слушает. В его голове маленькими фейерверками взрываются нейроны. — Ты действительно только что сказал «секси»?
Азирафаэль серьёзно кивает. — Да.
— Могу я услышать это ещё раз?
— Нет.
— Готов поспорить, я могу заставить тебя сказать это снова. Разве ты не считаешь меня секси?
Азирафаэль не отрицает, но и не соглашается с ним, вместо этого ответив: — Тебе потребуется нечто гораздо большее, чем все твои демонические уловки... вместе взятые с колоритной, но явно хорошо отрепетированной походкой... чтобы заставить меня сказать слово «секси» снова.
Кроули фыркает. — Ты только что произнёс его снова.
— Блядь.
Само время в этот миг содрогается и резко останавливает свой ход. Кроули широко разевает рот, а затем поворачивается к Азирафаэлю так быстро, что становится первой в мире змеёй, свернувшей себе шею. — Ты в самом деле сказал сейчас «блядь»?
Азирафаэль практически светится, когда он поворачивается с благосклонной улыбкой к сидящему рядом с ним демону. — Никто, — лучезарно проговаривает он, похлопывая его по руке, — никогда тебе не поверит.
— Чёрт тебя подери, — выплёвывает Кроули, а затем громко стонет, запрокинув голову к небу, наконец-то побив 418-летний мировой рекорд по «Самому драматичному звуку, из когда-либо созданных».
(До этого он принадлежал Ричарду Бёрбеджу1 в роли Гамлета, разумеется.)
— Ты ведь сейчас делаешь это своё самодовольное повиливание плечами, я прав? О, да, — продолжает он, заменяя свой стон на ворчание и предаваясь ему с настоящим самозабвением, — кто бы сомневался.
Он размораживает время и продолжает увлечённо ворчать. Азирафаэль всё также успокаивающе похлопывает его по руке.
— Тебя уже ничего не спасёт, — наконец говорит Кроули, громогласное ворчание которого теперь скатилось до незатейливого скулежа. — Ничего, абсолютно ничего, ангел. Ты такой же испорченный, как и все они. — Он опускает голову на плечо Азирафаэля и тяжело вздыхает, окончательно выдохшись. — Но я прощаю тебя.
— Хм-м, — задумчиво гудит Азирафаэль, поправляя голову Кроули так, чтобы тот снова сел прямо. — Демон, прощающий ангела; малость беспрецедентный случай.
Кроули бросает на него раздражённый взгляд и устраивает целое представление, потягиваясь и вытягивая вверх руки, а затем вновь растекаясь по скамейке, только чтобы расположить свою руку позади Азирафаэля. — Беспрецедентный, это как раз про меня. Хорошо ведь таким быть, я думаю. Э-э... очень коварно таким быть? — Он пожимает плечами. — Быть или не быть. Не то чтобы за этим теперь кто-то следит.
— Теперь нет, — соглашается Азирафаэль.
Воспоминания возвращаются к нему неспешными тонкими ручьями. Мелькают перед мысленным взором короткие вспышки надежды, веры... и чего-то гораздо глубже. Вспышки гнева — по неверным причинам — по верным причинам — по неверным и верным в то же время причинам... время, время замирает, руки соединяются, глаза Адама наливаются сталью, плечи расправляются, его гнев вступает в схватку с гневом Сатаны, и гнев Кроули смешивается с гневом Азирафаэля, гнев и решимость поднимаются и опадают, пламенея, словно слиток магния, словно священный меч, и чувства, что никогда не испытывались раньше, намертво врезаются в память, и Азирафаэль, на самом деле, не забыл ни единой секунды. Никто из них не забыл.
Они лишь не смогли их до конца осознать.
Но всё...
Всё было в порядке.
В конце концов, было слишком много всего, чтобы понять, слишком много, чтобы поговорить об этом. Слишком...
Вы и сами знаете. Нет нужды перечислять всё остальное.
Азирафаэль поворачивается к Кроули. — Статуя.
— Можешь забрать её в свой книжный магазин, — решает Кроули. — Тра... борющихся ангела и демона. Они твои, дарю, не утруждай себя благодарностью, просто не надо светиться тут как чёртово солнце. Но я оставлю себе ту, что из церкви. Она, знаешь ли, моя вторая любимая... вещь, или... предмет... нет, не предмет... существительное... моё второе любимое существительное из всех, что когда-либо бывали в моей квартире.
— Существительное?
— Да, — очень подробно поясняет Кроули. — Слово, которое не является местоимением...
— Используется для обозначения людей, мест, вещей или идей, и в таком случае будет являться нарицательным, тогда как для наименования конкретного предмета, выделяемого из...
— Спасибо, я уже понял, что ты читал словарь.
— Кроули, — выпаливает Азирафаэль, смертельно оскорблённый, — я его составил. — Он поправляет галстук-бабочку, затем воротник. — Я просто делаю замечание — спрашиваю — почему ты выбрал столь неопределённое существительное «существительное» вместо более простого и очевидного существительного «вещь». И я пришёл, — тут на его лице появляется невыносимо самодовольное выражение, — к довольно милому выводу, что это потому, что твоя любимая вещь, которая когда-либо была в твоей квартире, вовсе не «вещь», а скорее...
— Ты, ладно, да, это ты, иди теперь и растрепай это на весь чёртов мир, почему бы и нет, — огрызается Кроули.
Рот Азирафаэля складывается в идеально круглую букву «о».
— Я думал, это ты, — удаётся вымолвить ему наконец.
— Я? — переспрашивает Кроули с крайним отвращением. — С чего бы мне любить себя?
— Потому что я это делаю, идиот. Я люблю тебя, если ты не понял. Мне поцеловать тебя ещё раз? Так тебе станет понятнее? — Он вновь переплетает пальцы, откидываясь на спинку скамейки, и сердито фыркает.
— Ну, — согласно тянет Кроули, — это может помочь.
— Позже, — обещает Азирафаэль таким тоном, по которому сразу становится ясно, что вместо того, чтобы целовать Кроули, заверяя его, что он замечательный, он скорее напишет целый том всех причин, по которым он его любит, и с радостью рассортирует их по алфавиту. — После того, как мы закончим со сменой интерьера.
— Мы, — повторяет Кроули.
— Да, мы. Не, — твёрдо произносит он, — останавливай меня сейчас. Я переезжаю к тебе.
— А я, — устало проговаривает Кроули, — гоночная машина, проносящаяся мимо, словно Леди Годива. Я буду двигаться вперёд, вперёд и вперёд...
— Домой? — предлагает Азирафаэль.
— Да, — тихо отвечает он. — Домой.
Он встаёт. Протягивает Азирафаэлю руку.
Азирафаэль принимает её с довольно мрачным видом. — Но там всё ещё слишком темно.
Кроули знает наверняка, что к тому времени, когда они вернутся, в квартире уже появится несколько новых окон, книжные полки, клетчатые диваны, граммофоны, которые воспроизводят только песни Queen, и, возможно, даже немного цветов.
— Нет, — говорит он с улыбкой. — Больше нет.