Work Text:
У Дэна был старенький «Гольф», так что для своей поездки в Вашингтон Адам бронирует именно его. Джоан лишь улыбается, когда он загружает чемодан в багажник малолитражки.
— Как она вообще оказалась в их парке?
Адам только пожимает плечами, оборачиваясь к жене. Они оба знают, что если бы подержанного «Гольфа» не нашлось в первых трёх прокатах, Адам бы просто купил машину с рук.
Он должен сказать ей что-то на прощание. Прямо сейчас, пока он ещё Адам. Пока он ещё актёр Адам Драйвер, который едет знакомиться с прототипом своей следующей роли. Но что-то в нём разладилось со вчерашнего дня, что-то, кажется, сломалось. Джоан обнимает его, целует в щёку и говорит:
— Хорошей дороги.
— Надо было поговорить, — выдаёт он неожиданно для себя.
Он должен был сказать, что ему ехать всего четыре с половиной часа. Что уж где-где, а на федералке до Вашингтона сквозь Филадельфию и Балтимор с ним вряд ли что-то может случиться. Посетовать на пробки на выезде из города. Но из него вырывается не та строчка, не та реплика. Словно утром он взял с прикроватного столика не тот сценарий.
— Тогда?
— Нет, сейчас.
В их диалоге со стороны нет никакого смысла. Чтобы продать эту сцену, режиссёру пришлось бы изобрести какой-то ход с флешбэками, может быть, даже дать специфический саундтрек или поиграться с фильтрами во время монтажа. Адам трясёт головой, чтобы выкинуть эти мысли из головы. Джоан молчит, смотря ему в глаза: он ненавидит пустые сожаления, и она знает это лучше него самого. Адам хмыкает и отпускает жену:
— Я позвоню вечером, — говорит он, словно наконец-то находит нужную страницу сценария.
Джоан лишь улыбается и машет ему, пока он вливается в плотный утренний нью-йоркский трафик.
***
На первом же красном Адам тянется к панели и включает радио.
— ...Палаты представителей Конгресса США Нэнси Пелоси заявила, что она, цитирую: «...предпримет все необходимые шаги, чтобы получить налоговые декларации Трампа». Так же...
— Блядь.
Адам переключает станцию — он готов слушать что угодно, только не очередную порцию говна вокруг избранного президента.
— ...успешно стартовала сегодня утром во Флориде. По замыслу Илона Маска ракетоноситель должен вывести на орбиту корабль Crew...
Драйвер мотает головой и снова жмёт на кнопку переключения.
— ...подал в суд на бывшую жену! Он обвиняет Эмбер в клевете.
Адам хмыкает и прибавляет громкость. О том, что Джонни пора поставить Хёрд на место, поговаривали давно, но Адам не думал, что Депп всё-таки решится. Не то чтобы поступок был в его глазах не мужским или ему претила мысль тащить грязное бельё в суд — Эмбер с успехом вытряхнула уже всё, что было в наличии, — просто насколько надо было спустить ситуацию в унитаз, чтобы единственным способом коммуникации оставался суд? Даже его предки разошлись проще. Адам спрашивает себя, а что бы об этом подумал Дэн Джонс. Был бы он на стороне Джонни или Эмбер. Был бы он за суд или за мирный исход? Адам почему-то уверен, что Дэну было бы похер: и на Джонни, и на суд, и на гипотетическую партнёршу, с которой он оказался бы в ситуации расставания. Дэну Джонсу, судя по черновику сценария, было вообще похер на всё, кроме работы и безопасности своей страны.
— Да, парень. Единственное грязное бельё, которое у тебя есть, — то, что буквально лежит в твоей корзине в ванной, — говорит он сам себе вслух, рассматривая отражение в зеркале заднего вида. — Нихера за душой.
Из зеркала на него смотрит кто-то, кого Адам пока не знает, но надеется узнать.
***
— Дэн Джонс. Три года средней школы в «Учителях Америки», Балтимор. Бесстрашный ублюдок. Магистратура в Гарварде, после Башен — национальная безопасность. В... — Адам отрывает взгляд от дороги и смотрит в заметки, которые лежат на пассажирском сиденье. — 2003 пытался устроится на работу в Сенат к Дэнису Макдоноу.
Адам вспоминает свой 2003 в Корпусе на базе в Калифорнии. Уже не салага, но ещё не вояка — где-то между.
— И после неудачи на Холме оказался в ФБР. Контртерроризм.
Из зеркала заднего вида на Адама смотрит парень из Пенсильвании, который каким-то образом после Элизабеттауна оказался в Хопкинсе и Гарварде. Когда-то этот парень хотел преподавать. Наверное, хотел. Продержался же три года в, прости господи, Балтиморе.
— Три года, Дэн. Это потому, что ты любил своих семиклассников, или потому, что был упёртым ублюдком и не собирался признавать поражение?
По глазам Адам понимает, что попал в точку.
— Значит, обломался. Не ты первый, — хмыкает Адам, смотря, как по левой полосе его обгоняет хамви. — Не ты последний.
У парня в зеркале заднего вида умный взгляд. Слишком умный.
***
Адам сворачивает с 95-ой на южную Клинтон, въезжая в Балтимор в начале обеда. Он должен был пропустить его так же, как проехал Филадельфию, но решает, что должен посмотреть на залив. Должен попытаться увидеть этот город глазами Дэна. Как ни крути, три года это приличный срок.
На углу Бостон и Алишен-стрит на Адама надвигается «Капитан Джеймс» — отличная стилизация под линкор середины двадцатого века, разве что пушки на носу не хватает. Он даже покрашен в цвета национального флага, вот только если Адам ничего не путает, флаг получился не американским, а российским — три полосы: белый, синий и красный1. Интересно, видел ли «Капитана» Дэн? Бывал ли внутри? Адам решает, что обязательно спросит об этом. Он паркуется рядом с заливом и делает пару кадров ресторана, перед тем как зайти внутрь.
За стойкой его встречает тощий парень лет двадцати двух без каких-либо опознавательных знаков:
— Добро пожаловать на борт «Капитана Джеймса», сэр.
Адам Драйвер бы кивнул и прошёл внутрь и, не обременяя себя лишними разговорами, сел бы за барную стойку, но Дэн Джонс был парнем, верящим в систему. Парнем, играющим по правилам.
— Столик на одного.
Парень кивает ему и, подхватив меню, ведёт сквозь всё здание к металлической лестнице на вторую палубу: свободных мест на первой уже нет. На второй их тоже фактически нет — Адаму достаётся миниатюрный столик у стены прямо перед треугольной сценой, на которую едва удалось втиснуть рояль. Остальной зал занят двумя большими компаниями: кажется, одни отмечают помолвку, а другие — чей-то день рождения, но Адам не уверен. Точнее, Адаму нет дела. Как, впрочем, не было бы и Дэну.
Он заказывает пару порций хрустящего осьминога и тарелку жареных морепродуктов: рыба, маленький крабовый пирог, две гигантские креветки, крабовые клешни с гарниром из риса и овощей. Официантка — на ней хотя бы есть бейдж с именем «Мэй» — на мгновение теряет лицо, но почти сразу берёт себя в руки. Дэн из Пенсильвании заказал бы именно это, если бы пришёл в такое заведение, впервые оказавшись в Балтиморе. Адаму же кажется, что он на мгновение вернулся в своё детство на берегу Тихого океана. Ему хочется позвать Мэй и сменить заказ, взять всем назло рибай или филе миньон. Показать всем, что знает правила игры, но он только качает головой и начинает разглядывать ресторан: если бы его взгляд мог оставлять видимые следы на рояле, он бы уже протёр дыру насквозь. За соседним столиком парочка смачно целуется. Адам давит желание закатить глаза, достаёт телефон и начинает писать список вопросов, на которые Дэн просто обязан дать ему ответ.
***
Дилан, от мыслей о котором Адам пытается убежать весь день, нагоняет его за барной стойкой. Если так, конечно, можно сказать.
Уже расплатившись за обед и устав игнорировать косые взгляды посетителей, Адам решает взять кофе с собой. Он хочет прогуляться к заливу, постоять там несколько минут. Услышать, что скажет Дэн в его голове, смотря на ещё по-зимнему серое море. Над барной стойкой на первой палубе, как и положено любому уважающему себя заведению, в субботу включен спортивный канал. На дворе март — самое отвратительное время для любого болельщика: футбол уже закончился, бейсбол ещё не начался и даже до «Мартовского безумия» ещё почти две недели. С двух небольших экранов ведущие вяло анонсируют центральный матч дня для Восточной Конференции НХЛ: «Айлендерс» принимают «Вашингтон». Судя по лицам, в победе Кэпиталз не сомневаются даже игроки из Нью-Йорка, так что ведущие с удовольствием переключаются на следующую тему: смерть Дилана О’Брайена. Адаму хочется рассмеяться, но Дэну интересно, как ведущие попытаются связать смерть голливудского режиссёра и спорт. Когда на экранах появляется самодовольное лицо Тома Брэди, Драйвер уже знает, чем всё это закончится. Но Дэн, Дэн бы дослушал до конца и даже тогда бы не въехал.
— Том, спасибо, что присоединился к нам сегодня.
— Спасибо, что позвали, — улыбается Брэди во все тридцать два.
— Нас всех вчера поразила ужасная новость о смерти Дилана. Вот он выигрывает Оскар и буквально через день его уже нет с нами. Пресс-конференция его бессменного продюсера Лидии Мартин оставила больше вопросов, чем ответов. Поговаривают, что его следующим проектом должна была стать драма о футболе. Может быть, он планировал экранизировать историю «Пэтриотс»2?
— Это трагедия, — вещает Том, но на его лице нет ни капли сожаления. — Он снял бы отличную ленту, я уверен. По меркам человека, который, конечно, никогда и ни во что не играл.
— Том, я правильно понимаю, что ты считаешь, что спорт должны освещать только профессионалы? Бывшие игроки и тренеры?
— Я верю, что у тех, кто прошёл через все этапы отбора, больше шансов рассказать настоящую историю, чем у дилетантов, которые способны разве что ручку в руках держать. Я думаю...
Том глохнет на полуслове, потому что немолодой чернокожий бармен, наконец-то сваривший Адаму кофе, тыкает в сторону Брэди пультом.
— Жду не дождусь, когда этот уёбок наконец-то свалит в закат3, — выдаёт он, а потом переводит взгляд на Адама, словно пытается угадать, не за Бостон ли болеет его посетитель.
— Ублюдки выбили нас в дивизиональном4, — пожимает плечами Адам.
— «Чарджерс»? — с неудовольствием уточняет бармен.
— Каюсь, виновен.
Адам улыбается: он может быть и переехал из Сан-Диего, но любовь к жёлто-голубым никуда с годами не делась5.
— Вы уроды, — без обиняков заявляет бармен, — но вас за вайлд-кард я ненавижу меньше, чем его, — говорит он, продолжая тыкать пультом в слащавую рожу Брэди. — Господи, я даже вам сочувствую — если бы «Рэйвенс» застряли с Риверсом на столько лет, я бы начал болеть за «Браунс»6.
— Спасибо, что не за «Пэтс».
Бармен только машет на него рукой и отвлекается на подошедшую к стойке официантку. Адам смотрит на счастливого и живого Тома Брэди и знает, что тот сейчас фактически показывает фак с локтя мёртвому Дилану. Ему не нужен звук, чтобы знать, что Том смешивает О’Брайена с помоями. Брэди не мог поступить иначе — Брэди не умеет проигрывать.
***
Адам помнил, с чего началось это противостояние. Они как раз закончили снимать восьмёрку и поехали в пресс-тур, когда все вокруг снова начали говорить только о Дилане. Всем было насрать на то, как они собираются раскручивать историю Люка Скайуокера и Кайло Рена — семьдесят процентов вопросов Адаму задавали об О’Брайене. А всё потому, что Дилан не собирался держать рот закрытым.
О том, что жена Тома — и по совместительству бывшая Лео — Жизель очень хотела сниматься в кино, знали все, кроме, как выяснилось, Дилана. По слухам, когда её агент позвонил ему с предложением пройти пробы для нового фильма, Дилан сначала уточнил, что речь идёт о той самой модели, а потом рассмеялся и предложил позвонить Деймону или Клуни, они, дескать, схавают любое дерьмо. Брэди принял это близко к сердцу. Том вообще всё принимал в этой жизни близко к сердцу — половина страны искренне надеялась на скорый инфаркт, вторая просто на аневризму. Говорят, что Брэди нажал на все педали, чтобы Дилану пришлось за свои слова ответить — когда у тебя в друзьях Трамп, нет ничего невозможного. И О’Брайен ответил. В свойственной ему манере, конечно.
Адаму так часто цитировали эти строки, что он запомнил их наизусть:
«Вы ебанулись? Я снимаю кино, а не заведую гардеробом — мне нахер не сдались вешалки, даже мирового уровня. А посредственному квотербеку со дна драфта, которого прокатили даже 49-ые, падкие, как мы знаем, на все сорты говна, я советую закончить уже карьеру. Люди футбол смотрят ради удовольствия, а не ради тощих бездарных задниц7».
Об этом кричали на каждом углу, и пока одни по новой спорили о том, GOAT8 ли Брэди или это всё Беличик и система, которую выстроили в Новой Англии, другие спрашивали, как долго мы будем терпеть такое поведение от медийных личностей. От столпов общества, от, прости господи, образцов поведения. Адам лаконично пожимал плечами на первый тип вопросов и говорил, что давно не следит за футболом — не врал, но лукавил и не договаривал. На вторые вопросы он пускался в пространные размышления, которые обычно надоедали интервьюеру уже через пару минут и все быстро возвращались к его роли молодого ситха, убившего самого Хана Соло.
Не прошло и недели, как «столп общества» посоветовал «дедушке Ридли съебаться уже в дом престарелых», и от Адама наконец-то отстали. Выходя в серый мартовский день, Драйвер гадает, когда поговорить о смерти Дилана предложат и ему.
***
Он возвращается на 95-ое почти там же, где съезжал, сделав, правда, приличный круг. До Вашингтона остаётся чуть больше пятидесяти миль, до того, чтобы собрать в своей голове первый образ Дэна Джонса, — несколько десятков вопросов.
Чтобы сосредоточиться, Адам снова включает радио.
— ...ожидается больше ста журналистов. Ежегодная пресс-конференция Дональда Трампа начнётся сегодня в...
— Бляяядь!
Кнопка под пальцами жалобно хрустит, но срабатывает.
— ...местные учения США и Южно-корейской республики официально отменены. С нами на связи наш эксперт: адмирал ВМС в отставке Патрик Уолш. Адмирал, что значит для нашего флота отмена этих учений?
— Что значит для нашего флота отмена этих учений? — говорит вслух Адам, заглушая ответ адмирала. — Пиздец. Что это ещё может значить? В какой блядской вселенной это может значит что-то, кроме тотального пиздеца?
Адам бросает взгляд в зеркало заднего вида и с удивлением понимает, что не для всех, пожалуй, отмена совместных учений означает провал внешней политики. Дэну, например, интересны причины, но не сам факт отмены.
— Да ладно, — говорит Адам. — Серьёзно? Ты спец в области контртерроризма и говоришь мне, что тебе похер, что мы отменяем учения рядом с КНДР?
Дэну в его голове нужны документы, сводки и цифры — без них он не готов делать каких-либо заявлений об уровне террористической угрозы Корейской Народно-Демократической Республики. «Мы уже сделали поспешные выводы и побежали их воплощать», — видит Адам в зеркале заднего вида. И на это Адаму Драйверу нечего возразить.
Дэн Джонс бросил преподавание по тем же причинам, что и Адам бросил актёрство — ради безопасности страны. Но какими же разными путями они шли к этой цели, и с каким разными взглядами на эту самую безопасность они свой путь закончили. Для Дэна — очевидно — безопасность страны обеспечивалась прозрачностью, ответственностью и правдой. Хорошо работающей системой, надзором и наказанием. Он верил в «Отчёт» всем своим сердцем. Для него публикация документа, подтверждающего пытки заключенных американской разведкой, не была гранатой, которую дали террористам. Нет, Дэн в его голове искренне уверен, что это единственный путь, который поможет спасти попавших в плен американцев. Что публичное и желательно уголовное признание наших ошибок не только поможет выстроить более здоровую систему внутри страны, но и призвать наших врагов к соблюдению международных конвенций.
«А ты? Ты за отчёт или против?» — спрашивает у него парень из зеркала заднего вида.
Мимо проносится грузовик, и Адам возвращает взгляд на дорогу.
— Хороший вопрос, — честно говорит он в тишину салона. — Чертовски хороший.
***
— Это было охуенно, — хрипит Джимми. — Охуенно!
— Да, блядь, можно подумать у тебя что-то было не охуенно. Ты писался как салага в Рождество при виде каждого ущелья, в которое мы въезжали.
— Да пошёл ты! Я три недели проторчал в лазарете, пока, вы, скоты, развлекались!
Парни смеются, и Джимми смеётся вместе с ними. Адам внезапно задумывается, как они смотрятся по стороны. Звучат ли их перебранки как реальные оскорбления и угрозы? Или все вокруг понимают, что они — братья по оружию?
— ...блядские джихадисты! Подумаешь, осколочное в ступню. Я такой элти: «Со всем уважением, сэр, но вы не можете оставить меня в лагере, сэр». А он только дергает дока и спрашивает, чо там с моей ступнёй. Алё, это моя нога, ващет. Я-то лучше знаю, что с ней и могу ли я нормально воевать или как.
— Новый лейтенант? — уточняет Адам.
— Да, прислали из штаба. Цивилизованный сука, хуже сержанта.
Парни улыбаются, но разговор сходит на нет. Адам хмыкает в своё пиво. Во всей морской пехоте нет большего интеллектуала, чем их сержант. И больше не будет.
Джимми разливает новую порцию по рюмкам.
— За сержанта Хантера9.
— За сержанта, — салютуют парни и пьют до дна.
Не в первый, и не в последний.
В этот раз они встречаются в Арлингтоне. Серебряная звезда, полный парад, достаточно громкий скандал и не менее громкие почести, в которых этот самый скандал пытаются утопить. Элти ранен, сержант на себе вытаскивал треть взвода из-под обстрела. Капитан, этот ёбаный мудак, требовал продолжать наступление. Адам жалеет, что не видел, как взорвалась его голова. Парни говорят, зрелище было что надо. Уу-ра, афганским снайперам. Уу-ра10.
— Капрал, ты ведь ещё не подхватил либеральную гомосячность на своей гражданке?
— Только после тебя, Хьюз, — серьёзно кивает Адам. — Я слышал, что ты пошёл в футбольные тренеры. Мы все помним, как ты любил мальчиков в обтягивающих трико.
— Я учу их быть мужчинами, а ты бегаешь в трико на камеру, как припизданутый Супермен, — парирует Хьюз.
— Да, капрал, лучше бы ты ушёл в порно, — вклинивается Нейт, похлопывая Адама по плечу.
— Какое порно? Он же совершенно недрочибельный. Вы помните эти его уши? — встревает Джимми.
— Даааамбо, — тянет Хьюз и парни ржут как кони.
— Пошли нахер, ублюдки, — отвечает им Адам, ухмыляясь.
Иногда Адам думает, каково это быть морпехом. Вот они сидят в баре и говорят то, что никогда не сказали бы в присутствии своих матерей, сестёр, жён и дочерей. Да блядь, даже в присутствии отцов, пожалуй бы, не сказали. За стенами этого бара, за пределами этой небольшой горстки братьев — все они другие люди. Храбрецы и герои — те, кто первыми побегут в загоревшийся дом соседей. Те, кто будет вытаскивать пострадавших из машин после аварии. Те, кто будет пытаться обезвредить очередного поехавшего наркомана с пистолетом, пытающегося взять кассу на круглосуточной заправке. Но здесь и сейчас они настоящий сброд, взрывоопасное варево, каждый из которых стоил стране десятки, а то и сотни тысяч. Трейлерные парки, гетто и продукты среднего класса, как их уже мёртвый ныне сержант. Все — морпехи. И вот они сидят и ржут над тем, как капитану наконец-то вышибли мозги или как кишки одного из гражданских намотало на колесо ещё во время их первого тура в Ираке, а Джимми ночью это отмывал и орал как сучка.
Морпехи: ублюдки, которые прикидываются героями, и герои, которые ведут себя как психопаты.
Адам не знает, где они настоящие — здесь, в баре со всем этими пошлостями и цинизмом, или там, в кругу своих родных и близких. Адам до сих пор не уверен, где он сам. Он носит слишком много масок, чтобы знать наверняка. Адам Драйвер был хорошим морпехом. Не идеальным, но хорошим. Теперь он стал хорошим актёром. Интересно, он стал им, потому что был хорошим морпехом или был хорошим морпехом, потому что сразу был неплохим актёром?
— Дамбо, ты там словил приход, что ли?
Адам моргает и возвращается в бар, к парням и поминкам по их сержанту. Буравит Джимми взглядом исподлобья, но говнюк знает его слишком хорошо, чтобы бояться. Нет, не так — Джимми видел куда как более страшное дерьмо, чем Адам Драйвер, пытающийся взять его на понт серьёзной рожей.
— Так что ты делаешь на своей гражданке?
— Читаю об истории театра. Сдаю в эту сессию основы грима. Репетирую, — перечисляет Адам. — Недавно мы делали упражнение для класса пантомимы. Собрались всей группой и пошли на Таймс-сквер...
— Бля, мужик. Ты явно свернул куда-то не туда, а ведь был приличным человеком. Ты хотя бы говорить не разучился в этой своей гейской школе?
— Фокстрот-Янки11, Джимми.
— Вы только посмотрите, Виски-Танго говорит! Ладно, чувак, ты свои два и восемь отслужил как настоящий мужик, и если бы не та херня с твоими рёбрами, был бы с нами. И уж точно не слился бы, как та ссыкливая пизда Метьюз в резерв.
— Нахуй Метьюза!
— Нахуй Метьюза! — подхватывает Адам, даже не зная, какого отмочил Майк, что его так возненавидели ребята.
— Джимми! — кричит кто-то из глубины бара. — Ты идёшь играть или как?
— Конечно иду блядь! — орёт Джимми, опрокидывая рюмку вне очереди, и валит куда-то во тьму.
Адам провожает его взглядом и лишь тогда замечает притулившегося в углу Рикардо. Он кивает ему, спрашивая в чём дело, но Рик только качает головой. Адам достаёт из кармана пачку сигарет, и Рик коротко кивает.
Они курят в стороне от главного входа: не в подворотне, но и не на виду. Место выбрал Рик, Адам думает, что это привычка — не стоять на открытой местности, не выбирать легко просматривающиеся из окон точки, но решает не уточнять. Просто курит и смотрит, как солнце катится к закату.
— Так в чём дело? — спрашивает он у Эрнандеса после первой сигареты.
— Джимми, — коротко бросает Рик, словно даёт ещё один позывной в комм.
Адам наконец-то понимает, о чём идёт речь. Джимми всегда был самым болтливым парнем из их взвода, слишком кичащимся тем, что они морпехи. Но все знали, что это — его защитная броня, его способ справиться с тем дерьмом, через которое они шли, высоко подняв голову. И сегодня Джимми расстроен, зол и поэтому никак не может заткнуться, разглагольствуя о том, какие они пиздатые и как неебически хорошо ему было в Афгане.
— Так хуево? — Адам переводит взгляд на Рика.
— Хуже. Если бы не сержант, мы бы все там остались.
Адам молчит, ему нечего добавить. Его там не было.
— Я рад, что ты тогда свалился с велика, Драйвер. То, что видели мы... Никто не должен этого видеть.
Рикардо тушит бычок пяткой своих ботинок: не кроссовок, не ковбойских сапог, не туфель. Он комиссован после Афгана — его левую руку собирали по осколкам и титана в ней теперь больше, чем в машине Адама — но все ещё носит тактические ботинки. Словно завтра его могут отправить обратно: в горы или пустыню.
— Мы должны были, — говорит Адам уже заходящему в бар Эрнандесу.
— Нихуя, — отвечает Рик, не оборачиваясь. — Зря мы всё это заварили, — он бросает на Адама короткий взгляд. — Нас вообще не должно было там быть. Никогда.
Адам всего на мгновение видит искажённое болью, страхом и яростью лицо. А потом Рик надевает на него маску уверенного спокойствия и заходит в бар.
Драйвер не знает, что ему ответить. Ни тогда, ни сегодня, сидя за рулём старого «Гольфа» где-то на 95-м шоссе на подъезде к Вашингтону.
«А ты? Ты за отчёт или против?» — снова спрашивает у него парень из зеркала заднего вида.
Семнадцать лет назад он, не задумываясь, сказал бы «нет». И его парни тогда ответили бы «нет». Они умирали за свою страну не для того, чтобы какой-то выскочка из Гарварда говорил им, что таких, как они, надо отправлять под суд за то, что они делали на войне. Но кто знает после всех этих лет.
Могло ли всё для его парней сложиться иначе? Если бы у них было нормальное командование? Если бы морпехи не жили по принципу «сделай во что бы то ни стало»? Если бы кому-то там наверху приходили в голову идеи, как решить ситуацию, а не бросить своих людей в настоящее пекло?
Может быть. Он не никогда не узнает наверняка. Но он может попробовать что-то изменить. Быть морпехом — значит не говорить, но делать.
— За отчёт ли я? — спрашивает он сам у себя. — Пожалуй, да, Дэн. Пожалуй, да.
***
Адам рад, что решил поехать в Вашингтон на машине. За несколько часов ему удалось собрать в своей голове Дэна Джонса настолько хорошо, что он легко занимает свободное пассажирское кресло.
«Радио?»
— Почему бы и нет? — вслух отвечает Адам и снова нажимает на кнопку.
— ...ждёте от меня покаяния, правда?
Адам едва не даёт по тормозам прямо посреди шоссе. Он чувствует, как по спине бежит холодок, и волосы на затылке, кажется, встают дыбом.
— Поцелуйте меня в задницу. Вы шепчетесь у меня за спиной...
— Что за нахуй?! — кричит Адам, борясь с желанием ударить по панели кулаком, только чтобы этот голос исчез.
— ...вно зарегистрировал своё имя как товарный знак. И все его производные тоже. Дилан О’Брайен со всеми потрохами и дерьмом, целиком и полностью, каждой своей чёртовой буквой принадлежит Лидии Мартин. И каждый сукин сын, совравший обо мне, заплатит ей как правообладателю.
«О, — произносит Дэн. — Я понял».
— А я нет. Он же блядь умер!
— ...запись, опубликованную сегодня утром. Новых официальных заявлений от мисс Мартин после вчерашней пресс-конференции пока не было, но никто, кажется, не сомневается в подлинности данной плёнки. Дилан О’Брайен оставил одно из самых экстравагантных завещаний, не находите? Только вслушайтесь: «Нет, я вас, суки, просто засужу. Прямо с того света». Вау. Нет, я понимал, что мы будем тяжело переживать утрату режиссёра его калибра, но, если честно, и представить себе не мог, что он, даже сыграв в ящик, снова попадёт в центр скандала.
— Ты плохо его знал, приятель, — отвечает Адам радиоведущему, которого он слышит первый и, скорее всего, последний раз в жизни.
«Интересный ход», — отмечает Дэн.
— Какой?
«Зарегистрировать своё имя как товарный знак, — поясняет Джонс. — Я таких прецедентов не помню, но, думаю, толковый юрист мог оформить всё так, что действительно любое упоминание имени будет расцениваться судом как использование торговой марки. Неплохо. Правда, требует серьёзной проработки и определённой дальновидности».
— Ты хочешь сказать, надо быть повернутым на смерти параноиком?
«Вроде того», — уклончиво кивает Дэн.
В арендованном «Гольфе» пахнет спиртовым антисептиком и химчисткой, но Адам слышит дешёвый виски, сигаретный дым и пороховую гарь. Он как сейчас видит шестизарядный револьвер и пару сотен баксов на барной стойке. Дилан, прикуривающий у входа в бар в глуши Вайоминга.
— Прости, Стайлз, но тебе пистолет я даже в зомби-апокалипсис не доверю.
«Почему Стайлз? Его же звали Дилан».
— Параноик, помнишь, — хмыкает Адам. — И конченый психопат.
«Он, кажется, был тебе по душе».
Адам неожиданно для себя улыбается.
— Он был долбоёбом, который в нашу первую встречу пытался меня застрелить. Но это того стоило. Работа с ним стоила всех его закидонов.
«Почему?»
Простой вопрос, который в его голове задаёт даже не Дэн, а, пожалуй, он сам. Почему оно стоило того? Адам всегда пожимал плечами и давал спрашивающему самому придумать ответ. На холмах с этим проблем обычно не возникало — если ты попал в каст к О’Брайену, ты действительно хороший актёр. Если Дилан не вышвырнул тебя в середине съёмок и не смешал с говном на премьере — ты чертовски хороший актёр. Пожизненный знак качества. Но для него всё было иначе.
Никогда до и, пожалуй, никогда после он не будет работать с режиссёром, который был бы так глубоко вовлечён в съёмки. Никто — ни Ноа, ни Мартин, ни Джим — никто не знал своих героев так, как знал Дилан. Никто не был способен так точно сказать, попал ты в характер или нет. Никто не готов был так много работать над глубиной, над тем, чтобы ты не просто сыграл своего персонажа, но стал им. У Дилана О’Брайена был дар — снимать правду.
— Да я счастливый ублюдок, — цинично хмыкает Адам. — Успел-таки сняться, пока он не двинул кони.
Успел. Но не всё.
Адам чувствует горечь, которую ни с чем не спутать. Упущенные возможности — мерзкий привкус, который будет отравлять его каждый день. Он не подошёл к Дилану, пока тот сидел у бара. Взвешивал, прикидывал и решил, что это будет неразумным. О’Брайен ненавидел Академию и номинацию «Лучший режиссер» искренне презирал. Адаму не очень претила мысль получить за свои вопросы о «Мексике» статуэткой по роже.
— Я должен был... Блядь. Я столько всего должен был. Сказать ему, что едва мог дышать в первые дни после просмотра. Что чувствовал жар и песок на своей коже несколько дней спустя. Что вновь и вновь слышал запах крови и катакомб.
Адам должен был просто сказать ему спасибо.
Но уже не скажет.
— Быть морпехом это не про слова. Это про твои ёбаные действия.
«Уу-ра», — неожиданно выдаёт Дэн и исчезает.
— Уу-ра.
Из Дилана О’Брайена получился бы отличный морпех. Он предпочитал снимать кино, а не заниматься хернёй, обсасывая чужие картины и подлизывая критикам. И Адаму чертовски жаль, что он никогда не увидит фильм о морпехах, который был бы снят Диланом.
Стайлзом.
До съезда в сторону Вашингтона остаётся меньше мили.
***
Адам встречается с Дэном Джонсом у Капитолия и проводит с ним весь оставшийся день. Потом он селится в гостиницу, ужинает и звонит жене, рассказывая о том, как прошла его первая встреча с Джонсом. Чётко по расписанию, словно проживает ещё один день на съёмках.
Но в своей голове он всё ещё пытается понять, что значит быть хорошим морперхом.
Быть хорошим актёром.
Уметь убивать.
Быть готовым умереть в любой момент.
Обходиться малым.
Не говорить, но делать.
Адам уже никогда не сможет обсудить с Диланом его фильм и никогда не увидит его новую работу. Он никогда не окажется на съёмочной площадке О’Брайена и его больше не вывернет наизнанку после просмотра. С этим покончено, как и с его службой в морской пехоте.
Это не вернётся.
Но это не значит, что он должен сдаться. Промолчать. Капитулировать.
В ожидании соединения Адам рассматривает подсвеченный в ночи Капитолий.
— Привет, Лидия. Это Адам. Перезвони мне. Я хочу организовать стипендию имени Дилана.