Chapter Text
Коко устало вздыхает, поправляя очки, когда слышит глухой стук в дверь. На часах уже девять, и за окном стемнело, но кто бы сказал это куче бумаг у него под носом. Контракты, поставки, печати — кажется, сон ему светит в лучшем случае к трем, а до выходного как до луны.
— Я занят, — Хаджиме отвечает, не отрывая взгляда от документов, но дверь все равно открывается.
Такой нахал на весь этот небоскреб лишь один, так что можно и не смотреть, но Коко все равно поднимает взгляд.
Низкий каблук черных туфель стучит по паркету почти не слышно, а серый костюм в полоску на глаз прибавляет строгому силуэту немало роста, так что Коко задерживает внимание против воли. В своем деловом костюме и с трезвым видом Санзу даже почти нормальный. Ровно до той секунды, пока не откроет рот.
— Сказал же, я занят, — вместо приветствия повторяет Хаджиме, возвращаясь к работе. — Неси свой член в другое место.
— С чего ты взял, что я за этим? — у Санзу улыбка привычно опасная, острая. Протянешь ладонь — откусит по локоть.
Это бы даже могло сработать на ком-то, кто не Коконои Хаджиме.
— Просто пришел немного тебя расслабить, ты тут скоро пропишешься.
— Какое великодушие, — Хаджиме отвечает сухо и безучастно, записывая что-то в своих бумажках, когда Санзу подбирается со спины и легко касается его плеч.
Мышцы под тонкими пальцами каменеют в очевидном напряжении, но если размять как следует, плавно перетекая поближе к шее, подцепить пальцем бордовый ворот, Коко наверняка смягчится. Санзу скользит по тонким ключицам, неловко распутывая ослабленный галстук одной ладонью, как вдруг Коко перехватывает его запястье.
— Он стоит дороже твоей башки, аккуратней.
— Как грубо, — Санзу коротко усмехается, едва дотянувшись до мягкой кожи кончиками пальцев. Хаджиме в своем панцире так удобно устроился, что ему на происходящее подчеркнуто наплевать, но если коснуться ниже, вцепиться руками, зубами, да чем угодно, может, когда-нибудь…
Боже, это смешно.
Волосы у Коко — серебристый шелк с лавандовым ароматом. Санзу расстегивает пуговицы его рубашки и на секунду прикрывает глаза. Сладковатый, едва уловимый парфюм и запах крепкого черного кофе кутают с головы до кончиков туфель — не надышаться. Похоже на первый приход, который все никак не закончится.
Коко откидывается в кресле и смотрит вверх, туда, где должен быть потолок. Санзу роняет ему на щеки свои розоватые пряди волос и туманный взгляд, спуская бордовые ткани с плеч. До поцелуя пару мгновений, несколько сантиметров, и сердце у Харучие колотится в грудной клетке неприемлемо часто.
— Раздевайся, — Хаджиме шепчет в самые губы, вцепившись пальцами в чужой ворот, но не целует. Кажется, у него на уме одни формулы, а в груди калькулятор, и, вероятно, он сам без понятия, как горячит других своим неприступным тоном. Вся его кожа будто покрыта февральским инеем, крепкой ледяной коркой, и обладать его телом совсем не значит обладать им самим.
Санзу так ярко, неодолимо хочется докопаться куда-то глубже, расковырять, разбить или даже выгрызть из него что-нибудь настоящее, и пальцы покалывает в безрассудном желании завладеть от начала и до конца. Он прикрывает глаза и целует сам, впиваясь с необъяснимой жадностью и сгребая в кулак серебристые волосы, пока сердце трепещет, как пулеметная очередь.
Целоваться с Коко это всегда вызов.
Целоваться с Коко это выстрел на поражение.
— Поедем ко мне, — Санзу наконец разворачивает к себе кожаное рабочее кресло, склоняясь ближе.
У Коко в глазах десять тысяч зим, сорок лет войны, но линии губ искажаются в привычно колкой ухмылке:
— Нормальный? У меня куча работы, давай по-быстрому.
Санзу про себя только думает, нет, ненормальный, и легким движением пальцев развязывает свой галстук. Раздеваться перед Коко как-то необычно волнительно, но еще более трепетно снимать одежду с него самого. Раздвинуть крепкие бедра, вбиваться громко и горячо, выкурить сигарету после — непрошенные картинки мелькают перед глазами сами собой, и воплотить их в реальность сегодня — лучший из всех исходов.
— Это все нужное? — Санзу прижимает Коко вплотную к столу, бросая взгляд на гору бумаг. — Сколько денег там валяется?
— Примерно семь твоих зарплат. Если что-то потеряется, с тебя и спрошу.
— Подходит, — губы у Санзу расплываются в остром оскале в ту же секунду, когда он роняет Коко на темный дубовый стол.
Навалиться всем своим весом, прижать покрепче и трахать до дрожи в коленях, до белых пятен перед глазами — отличный план, особенно если Коко так очаровательно беспомощно мечется, выгибаясь навстречу ласкам. Сдирать с него безучастный взгляд, насмешливый тон, холодный ледяной панцирь, в котором уже так привычно имитировать неприступность — для Санзу точно дороже семи зарплат. Он с упоением ловит губами дрожащий вдох, сливаясь с Коко в очередном поцелуе, и собственная рука мелко вздрагивает, покрепче сжимая пряди в цвет серебра, когда в опасной близости от двери слышится стук шагов.
Санзу опасно скалится, приподнимаясь на сжатой в кулак ладони. Он за собой не запер, а пистолет валяется далеко на полу вместе с пиджаком, так что не достать.
— Почему ты остановился? — Коко ведет тонкими пальцами по линии чужих губ, хотя у него самого улыбка ничуть не мягче.
— Дверь не заперта. Если кто-то войдет, это будет проблемой, — Санзу подбирает пальцами светлую прядь, вдыхая слабый лавандовый аромат полной грудью и прикрывая веки.
Если кто-то еще увидит тебя таким, мне придется убить его.
Хаджиме смотрит скептично, пусто — на его памяти нет никого более сумасшедшего и бесстыжего, чем Харучие Санзу, поэтому руки сами тянутся прижаться как можно теснее, ближе, до последнего миллиметра.
— Продолжай, — Коко обводит пальцами острые лопатки, а его угольно-черный взгляд обволакивает темнее морозной ночи, когда Харучие без слов вжимает его в холодное темное дерево и толкается снова.
Он знает, что это была не просьба, и сдавленный стон в ответ звучит ценнее, красивее любой благодарности.
Санзу смотрит так пристально, неотрывно, пока в черепной коробке без остановки ревут сирены. Его нездоровое жгучее желание будто бы нож у горла — опасно, непредсказуемо, на грани с чем-то смертельно сложным.
В пугающей близости к чувству, которому Санзу пока не готов дать имя, но как же безмерно, неодолимо хочется…
Просто хочется.
Санзу целует так жарко, пламенно, но все остальное на этом свете вдруг перестает быть значительным, когда Коко, вздрагивая всем телом, стонет короткое, острое имя, что трезвит яснее хлесткой пощечины.
Сирена больше не воет, но Санзу почти уверен, что слышал выстрел.
Это не его имя.