Work Text:
У каждого есть тайны, которые он никому и ни за что не расскажет. Долг - хороший хранитель для секретов, но страх - еще лучше. А самый надежный тюремщик для того, что должно оставаться скрытым - стыд.
У Минамото-но Хиромасы тоже есть тайна, которой он никогда ни с кем не поделится. Тайна, которую он не раскроет даже спьяну - потому что есть стыд, который не поддается хмелю, и невозможно выболтать то, что язык не повернется произнести.
Поэтому он пьет сакэ, ничего не опасаясь, и наполняет до краев чашку Сэймэя, и подставляет ему чашку в свой черед. Искренне смеется над шутками друга и подмигивает его волшебным прислужницам - красавицам как на подбор, разодетым не хуже придворных фрейлин, но куда более веселым и раскованным. С удовольствием вытягивается на подушках, слушая рассказы Сэймэя об удивительных происшествиях стародавних времен, - и только искоса, из-под ресниц разглядывает его.
Как вор, набивающий украденное за пазуху, он прячет в потайную каморку своей памяти лицо Сэймэя, его сияющие глаза - как в черных глазах может быть столько света? - его насмешливый рот, снежную чистоту кожи и тончайший розовый румянец, разлитый по щекам и шее, румянец тепла, веселья и удовольствия.
Он похищает гордый поворот головы, от которого так красиво ложатся тени, подчеркивающие чеканную твердость профиля, и каждое движение алых губ, и плавный жест руки, стирающей капли влаги с запотевшего горлышка кувшина. Он ловит музыку мягкого, низкого голоса с чуть гортанным северным выговором и неожиданно звонкий, почти мальчишеский смех. Словно презренный карманник, он придвигается вплотную, потянувшись за чашкой, - и украдкой вдыхает запах Сэймэя, горечь полыни и холодок лаванды в складках его одежды, терпкую сладость хурмы и кислинку сакэ в его дыхании и теплый, обволакивающий, ни с чем не сравнимый аромат его тела. Невзначай столкнувшись с ним руками над блюдом с соленьями, он прячет в самую глубокую из своих кладовых тепло и атласную гладкость его кожи на внутренней стороне запястья - там, где она тоньше и горячее.
Напоследок, уже прощаясь у ворот, он успевает ухватить отблеск луны в глазах Сэймэя и едва заметную, может быть, им самим придуманную молчаливую улыбку в темноте.
Дома, разогнав хлопочущих слуг и задернув полог над альковом, Хиромаса раздевается донага - и, тщательно вывернув ночной дзюбан, надевает его швами наружу.
Глупое суеверие, над которым он раньше смеялся, оказалось правдой - хоть и не в том смысле, который вкладывали в него придворные вертихвостки, гадающие о женихах. Старая-старая примета из числа тех, что кормилицы нашептывают мечтательным девицам: если лечь спать в вывернутой наизнанку одежде - приснится суженый.
Только Хиромасе не нужно гадать на неведомую будущую любовь. Он и так знает, кого хочет увидеть во сне. Но то ли в старой примете и впрямь есть какая-то толика безобидного домашнего колдовства, то ли дело в самом Хиромасе и силе его воображения - однако желанная греза посещает его лишь тогда, когда он ложится спать в вывернутой одежде. И никак иначе.
Где-то глубоко внутри Хиромаса понимает, что это - к лучшему. Если бы такие сны приходили к нему в любое время без разбора, он мог бы вовсе потеряться в этом сладком наваждении - слишком сладком, чтобы отказаться от него на полпути. Вывернутая одежда стала для него ключом - и одновременно преградой на пути неуемных желаний, как печать на горлышке кувшина останавливает горького пьяницу. Пока Хиромаса сам решает, как ему надеть ночной дзюбан - правильно или наизнанку - он владеет своим наваждением, а не оно им.
Он не так уж часто позволяет себе эти сны. И только летом, когда дневной зной так изнурителен, а Сэймэй так бессовестно хорош в легких одеждах, когда жаркая духота ночей и томный лунный свет не дают покоя - Хиромаса прекращает борьбу с совестью и отдается искушению.
Он закрывает глаза и погружается в хмельную дремоту. В темноте под веками так легко вытряхнуть из памяти все, что было украдено за этот вечер, собрать вместе и слепить воедино, позволив воображению дополнить недостающее.
Все идет в ход, до последней крошки, до последнего отголоска - и вот Хиромаса смело, как может сделать это только во сне, кладет ладони на грудь Сэймэя, осязая твердость и жар его тела через тонкий слой шелка, раздвигает ворот дзюбана и скользит руками под одежду, замирая от прикосновения к гладкой обжигающей коже, от запаха амбры и соли, от того, как сам Сэймэй чуть заметно дрожит и подается вперед, позволяя обнять себя. Его глаза горят хмельным лихорадочным блеском, и слабый румянец заливает щеки, шею, мочки ушей. О нет, он не пылает малиновыми пятнами, как смущенная девица, но этот легкий розовый оттенок пленяет Хиромасу сильнее, чем самая жаркая краска на щеках самых страстных любовниц. Раскаленное железо в горне сыплет искрами от любого прикосновения - но легко ли высечь хоть одну искру из ледяной глыбы?
Он лепит свою грезу любовно, как мастер выводит тонкие, сквозящие на просвет стенки драгоценной фарфоровой вазы. По осанке, по развороту плеч, по текучей походке воссоздает худощавое ладное тело, скорее жилистое, чем мускулистое, с гибкой спиной и легкими сухими ногами, с сильными бедрами всадника и танцора, с крепкими подтянутыми ягодицами и гладким животом. Жмурясь от смущения - хотя в темноте его некому увидеть, не то что проникнуть в его мысли - он наделяет воображаемого Сэймэя красивым и соразмерным мужским достоинством, не маленьким и не большим... ну, может быть, самую малость больше, чем надо бы.
В конце концов, это его сон и его правила.
Он представляет себе Сэймэя с распущенными волосами, спадающими шелковистой волной на плечи - открытого и мягкого, совсем по-домашнему близкого. Разнеженного. Распахнутого навстречу.
Он бросает всю сегодняшнюю добычу в горнило этого сна - лицо Сэймэя, его тепло, его запах, низкое грудное звучание его голоса, когда он стонет под торопливыми ласками Хиромасы и приподнимает бедра, и откидывает голову, показывая невозможно белую кожу на горле. Жесткую линию скул и жаркую мягкость губ с медвяным и терпким привкусом хурмы. Отражение луны в расширенных зрачках, когда он перекатывается и приподнимается над Хиромасой, откинув на плечо черный каскад волос. Гладкий жар его кожи на запястьях - и над ключицами, и на внутренней стороне бедер, где она такая же тонкая и горячая. Движение руки, плавно скользящей по животу и дразняще-медленно - по напряженному до боли стволу, от основания до истекающего влагой навершия.
Хиромаса изгибается под этой мучительной лаской, вцепляется в белые плечи и тянет Сэймэя к себе, прижимает, трется об него, как сумасшедший кот о хозяйскую руку. Быстрее, о, быстрее!
У Сэймэя почему-то холодные плечи. И спина покрыта мурашками. Ледяные пальцы оглаживают естество Хиромасы, и тот неверяще отстраняется.
Это мой сон, вспоминает он. И мои правила.
Сэймэй склоняется к его губам, прикасается легким, как вздох, поцелуем - и Хиромасе снова жарко, и томно, и так хорошо, что впору кричать.
Он крепко прикусывает губы, чтобы не напугать слуг - и откидывает голову, подставляясь жгучим прикосновениям, позволяя своей мечте делать с его телом все, что ей захочется.
Завтра - он знает - ему будет невыносимо стыдно смотреть Сэймэю в глаза. За эти непристойные мечты, за вожделение, за то, что посмел представлять его себе - таким. За свою дурную безответную любовь.
Но сегодня ночью это его сон. И этот сон, как и тайну, он ни с кем не будет делить.
***
Луна качается на речных волнах, истекая спелым желтым соком. Ее лучи дробятся мелкими чешуйками, осколками перламутровой мозаики, и вода кажется горящей, как масло в светильнике. Сияющей. Светоносной.
Это только обман зрения. Под сверкающей тысячами огней поверхностью - все та же черная, ледяная, ненасытная глубина.
Сэймэй стоит, погрузившись в воду по плечи. Крепко упирается ногами в скользкие обросшие камни - придонное течение не очень сильно, но без опоры не устоять. Река полощет его белый дзюбан, без интереса дергает складки тонких домашних хакама.
Его лицо обращено к луне - сквозь сомкнутые веки она видится багровой и огромной, заслоняющей половину неба. Его руки сомкнуты в молитвенном жесте, а разум кружит в ночном небе и летит, как мотылек, на жгучее, издалека заметное в ночи пламя человеческих страстей.
Там, в своем доме, Хиромаса мечется под пологом, кусая губы, задыхаясь от мучительного желания. Его мысли, подобные мускусно-сладкому дыму ночных благовоний, переливаются над ложем, обвивают горячее от испарины тело - и Сэймэй видит в этих мыслях себя.
Снова и снова, раз за разом. Мираж, порожденный жаждой, которую невозможно утолить, и избытком солнечного пламени в крови.
Мотыльком, тенью сухой ветки за распахнутыми сёдзи, невидимым призраком Сэймэй склоняется над ним и целует припухшие, соленые от пота губы.
Хиромаса не ощутит этого поцелуя. Но он ощущает поцелуй своего наваждения, когда Сэймэй касается его сна, придавая бесплотной грезе объем, и вес, и жизнь.
Его тело дрожит в холодных объятиях реки, тянется напряженной струной, каменеет от боли в затекающих ногах.
Его душа плавится от наслаждения, проскользнув непрошеной гостьей в чужой сон, выгибается в сладких судорогах вместе с любимым, нежится в его горячем дыхании.
Ледяная вода выпивает тепло из мышц, студит кровь в жилах.
Где-то далеко Хиромаса бьется на своем ложе, отчаянно вскидывая бедра, хватает воздух искусанными пересохшими губами.
Сэймэй видит его под сомкнутыми веками - как солнце. Свет обволакивает его тело тонкой огненной пеленой - так жарко пылает в его жилах кровь Лучезарной. Пламя горит в его солнечном сплетении, расплавленным золотом растекается в животе и ослепительно-белым чистейшим светом наполняет тяжелое напряженное естество. Семя мужчины царского рода, ян, которому нет равных в мире.
Так близко, так желанно...
Он тянется к этому свету, как завороженный - не испить, так хоть прикоснуться... Но и прикосновения оказывается слишком много для того, кто уже перешагнул пределы терпения. Хиромаса глухо вскрикивает сквозь закушенные губы и выплескивается светом, огненным родником, изливается в жаркую и влажную темноту ночи, принимающую его дар с извечно женским таинственным молчанием.
Сэймэй открывает глаза.
Его трясет от холода, зубы невозможно разжать, ноги сводит тягучая боль - предвестник скорой судороги.
Оборотень внутри хрипит на привязи и грызет решетку окровавленной пастью. Сегодня его снова поманили запахом вожделенной добычи, позволили прикоснуться к самому сладкому - и не дали вонзить в него зубы, подсунув обманку, мираж, пустоту...
Выбравшись на берег, Сэймэй долго лежит на песке в лучах заходящей луны. Холод мокрой одежды сливается с холодом лунного света, гася последние жаркие искры внизу живота.
Кицунэ не смеют прикасаться к тем, кого по-настоящему любят. К тем, кому не хотят навредить. Будь это свидание явью, а не сном - и сытый оборотень довольно урчал бы сейчас, потягиваясь на ложе рядом с остывающим телом.
Может быть, не в первый их раз. И не во второй. В телах потомков Аматэрасу много света, и его не выпить одним глотком. Но именно потому, что их сила так сладка и желанна для порождений мрака, Сэймэй знает, что не сможет остановиться, если хоть раз позволит себе вкусить эту силу. Он будет брать, и брать, и брать, пока не вычерпает этот светоносный источник до дна.
Ночь, луна и бегущая вода - они помогают. Оборотень может беситься сколько угодно, но ему не достанется ни искры света, ни капли силы. Холодная река, поток чистой инь, забирает себе все, что Хиромаса так беспечно расточает в погоне за наслаждением. Но река равнодушна и не жадна. Ее не опьянит глоток солнечного тепла, и ей не захочется взять больше, чем он отдает. Завтра Хиромаса проснется немного разбитым, но эта ночь отняла у него не больше сил, чем тратит любой здоровый мужчина его лет в постели с приглянувшейся певичкой.
Сэймэй не может сказать то же о себе. Река требует свою цену за помощь и защиту, и эту цену нельзя возместить тем, что ей дарит Хиромаса. Но Сэймэй готов платить. Будь он человеком, он мог бы дать Хиромасе намного больше, чем несколько сладких снов. Но даже эта малость лучше, чем ничего.
Завтра Хиромаса придет к нему в гости и будет рассеян и задумчив. Будет краснеть невпопад, принимая из рук Сэймэя наполненную чашечку, и прятать глаза, избегая прямого взгляда, и смотреть с неутолимой тоской в те короткие мгновения, когда ему кажется, что Сэймэй за ним не наблюдает. Будет ронять камешки для го и проливать сакэ на рукава, витая мыслями где-то вдали от гобана и дружеской беседы.
Сэймэй никогда не спросит его, в чем дело. И даже намеком не даст понять, что ему известна причина.
Если Хиромаса узнает, что его чувство - уже не тайна для Сэймэя... если он догадается, что влечение не безответно...
Найдется ли в мире сила, которая остановит его тогда?
Можно обуздать оборотня в своей душе. Но как посадить на цепь потомка богини, уверенного, что для любви нет ничего невозможного? Как заставить его понять всю опасность этого хождения по краю пропасти, как устрашить того, кто в любви не ведает страха?
Как раскрыть перед ним, полным света, всю бездонную тьму своей души?
Сэймэй не знает ответов на эти вопросы - и потому все, что скрыто, останется скрытым навсегда. И Хиромаса будет молчать, пряча жадную тоску в глазах. И плотно задергивать полог у ложа, снова надевая ночной дзюбан швами наружу.
Долг - хороший хранитель для секретов, но страх - еще лучше.