Chapter Text
Земную жизнь пройдя почти до точки,
Я очутился в редкостном дерьме.
(предположительно) Израэль Базилика Хэндс
Иззи стал частью легенды неподалёку от Гаваны. Тогда он ещё не был первым помощником Чёрной Бороды. Он был никем, и в тот день рассчитывал умереть. Испанский галеон гнал их шлюп на отмель и палил из всех орудий. Но на деле это шлюп гнал галеон туда, где пройдёт более лёгкий корабль, а тяжёлый сядет на мель. Капитан испанцев не знал об этом и не различал на палубе переодетых в пиратов соотечественников. Он видел только дым и зеркала.
Волосы Эдварда были действительно чёрными, как жерла пушек, по его приказу вытащенных на берег. Он велел абордажному отряду укрыться рядом с отмелью, приготовить горшки с серой и самодельные мины. Он был уверен, что всё получится, хотя Иззи оценивал шансы на успех гораздо ниже:
— Нас перережут, как свиней.
— Или мы их перережем, — Эдвард жадно следил за перемещениями обоих кораблей. — И нас запомнят.
И их запомнили.
Эдвард — нет, Чёрная Борода — воплотился из едких серных паров, отрубил ухо капитану испанцев и прицепил к своему поясу. В крови, копоти, с обгоревшей бородой он был грёбаным совершенством. Он парализовал вражескую команду одним видом, встрече с ним предпочитали пулю. А его глаза, господь и все небесные ангелы, они горели ярче звёзд Южного Креста в первую ночь творения.
Но Иззи не дали полюбоваться зрелищем. Его атаковали сразу три наглых будущих трупа — и он бы справился, уложил их всех, но появился четвёртый, который ударил в спину.
Тогда Иззи упал. Он падал, падал и падал, пока зловещая, прекрасная, покрытая алым и чёрным фигура не склонилась над ним. Она держала в руке ножницы. У неё не было глаз. Вместо них был огонь, и сера, и дым, и зеркала. А в зеркалах он видел своё отражение.
Отражение — нет, Чёрная Борода! — быстрым движением разрезало его жилет и рубаху. Потом вонзило ножницы выше и левее центра груди (было почти не больно, только странно холодно ощущать внутри железо), прижало лезвие ладонью и с силой провело вниз, рассекая рëберные хрящи. Иззи захрипел и почувствовал, как по щекам льётся влага.
— Ш-ш-ш, не плачь, — сказало отражение. — Это всего лишь сердце. Оно тебе не понадобится.
Руки в обрезанных перчатках с хрустом раздвинули рёбра, как половинки кокосового ореха, и вытащили на свет кровавый комок.
— Я думал, оно будет меньше, — удивилось отражение (или Чёрная Борода). Иззи закрыл глаза и попытался закрыть рот, когда туда стали засовывать слишком большой, слишком мягкий, слишком горячий кусок мышц.
— Давай, ешь. Вот так. Не забывай жевать. Теперь, Израэль, ты никогда меня не покинешь.
Иззи старался проглотить всё, что в него запихнули, но горло сжималось и выталкивало склизкую массу обратно. И он не мог дышать. Он, дьявол его побери, не мог дышать.
***
"Дорогой Пит!
Я давно тебе не писал. Целых два часа. Помнишь, я рассказывал, что Изюньчик-Мизинчик Хэндс поддаётся дрессировке? С этим возникла небольшая проблема. Видишь ли, апельсиновый джем на корабле закончился. Теперь Иззи должен придумать другую схему бартера, потому что просто так заполнять за него инвентарные ведомости я не собираюсь. Сначала джем (в крайнем случае сыр), потом ведомости."
Люциус отложил когда-то бортовой, а теперь его личный журнал и с грустью посмотрел на баночку из-под джема. Жизнь через стенку от первого помощника оказалась сытой: Иззи следил за запасами провианта и мог изъять что-то для оголодавшего призрака. В обмен на скучную возню с бумажками он получал стандартный паëк и десерт. Но за несоответствие в расчётах десерт исключался, а это было очень печально, потому что стряпня нового кока едва дотягивала до определения "съедобное". Даже Иззи это признавал.
Функционально старпом напоминал гвоздь, затыкающий рану. Он, конечно, сам её нанёс, но пока он в ней торчит, раненый не истечёт кровью. Чёрная Борода не утонет в роме, корабль — в море, а инвентарные ведомости будут заполнены. Отвратительным, кстати, почерком. Люциус как раз пытался понять, что написано в одном из пунктов — "собак, два языка" или "табак, два ящика" — когда за стенкой, судя по звукам, стали кого-то душить. Или вешать. Ничего интересного.
Если месяц вынужденно ночуешь рядом с человеком, невольно становишься экспертом по его модели сна. Знаешь, как долго он ворочается в постели (полтора часа), сколько раз в неделю ему снятся кошмары (много) и нужно ли его в этом случае будить (нет, иначе есть риск получить по носу).
Звуки за стенкой стали громче и жалостнее. Как будто там… плакали?
— Да чтоб меня, — Люциус подхватил лампу и открыл секретную дверь.
К виду полуголого Иззи он уже привык. Нагота среди моряков не считалась интимной, на корабле мало где можно укрыться от чужих взглядов. Но, приглядевшись к фигуре на койке, Люциус почувствовал, что вторгается во что-то очень личное.
Тело старпома выгнулось, кулаки судорожно сжимали плед. Рот открылся в попытке сделать вдох, вены на лбу вздулись. Из-под сомкнутых век стекали по вискам и терялись в волосах ручейки слëз. Мимика прыгала от одной эмоции к другой: покорность, надежда, удивление, гнев, страх, отчаяние.
Смотреть на такое было больно, не смотреть — невозможно. В первый момент Люциус остолбенел. Только когда тишину прорезал очередной хрип, он вышел из ступора и присел на корточки возле койки.
— Иззи, проснись.
Ноль реакции.
— Первый помощник Хэндс, просыпайтесь, пожар.
Бесполезно.
— Блевотник Игги, мы тонем!
Лицо Иззи посинело, он стал задыхаться уже всерьёз.
— Чëрт, — Люциус отставил лампу подальше, хорошенько встряхнул спящего и рявкнул:
— Ласточка, да очнись ты, наконец!
Это сработало. Иззи глотнул воздуха и распахнул абсолютно сумасшедшие глаза. Потом рефлекторно заехал кулаком в направлении предполагаемого носа, перегнулся через край кровати и избавился от остатков ужина. К счастью, остатки попали в ведро, а не на пол. Зато на пол шлёпнулся Люциус.
Поясницу тут же прострелило болью. Шикарное развитие событий: остаться с носом, но без спины. Везёт как утопленнику. Хотя почему "как"?
— Сприггс, — выдохнул Иззи, щурясь сквозь пряди встрёпанных волос. Вместо привычной резкости в его голосе прозвучала чуть ли не мольба. Что-то на грани между "обними меня" и "не тронь меня" в идеальной пропорции. Он словно не до конца проснулся и не очень понимал, с кем разговаривает. — Ты… совсем охренел?
А, нет. Кажется, понимал.
— Я действительно немного охренел, когда услышал, как ты тут пытаешься задохнуться, — честно сказал Люциус.
Он нащупал на столе кувшин, налил воды в кружку и протянул Иззи.
— Держи. Пей мелкими глотками. Даже знать не хочу, что тебе снилось, мне хватает своих кошмаров с похожим эффектом. Правда, я никогда не тонул до конца, так что…
— Я не тонул.
— Правильно, тебе же суждено быть повешенным, как настоящему пирату.
Эта фраза, похоже, окончательно вывела Иззи из состояния сомнамбулы. Он цапнул Люциуса за тельняшку и дёрнул к себе:
— Я же говорил не появляться в каюте без необходимости. Ты подставишь нас обоих, бестолочь.
— Хм-м-м, — Люциус облизнул губы. Это отвлекло собеседника. Хватка немного ослабла, траектория взгляда сместилась. — Но вас просто необходимо было разбудить, первый помощник Хэндс. Я испугался, что могу потерять свой единственный источник апельсинового джема.
Иззи нахмурился. Он продолжал смотреть на рот Люциуса, только не с эротическим подтекстом, а как будто обнаружил там что-то неожиданное и любопытное.
— Джем закончился, — пробормотал он.
— Уверен, мы найдём ему замену. Я согласен на пармезан… Эй? Что ты делаешь? Это моё лицо, понежнее с ним, пожалуйста.
Мозолистые пальцы крепко взяли Люциуса за подбородок и повернули к свету.
— Ты пользовался моей бритвой, — сказал Иззи.
Упс. Виновен, ваша честь, пусть наказание соответствует преступлению. И на могильном камне напишут что-то вроде "погиб за избавление от бороды от рук правой руки Чёрной Бороды". М-да. Не лучшая эпитафия, зато правдивая.
— С чего ты взял? — фальшиво возмутился Люциус. — Почему именно твоей?
— На лезвии есть зазубрина. Я собирался заменить его, когда зайдём в порт, — пальцы легко, как пëрышком, погладили свежевыбритую щëку. — Ты поцарапался.
В жизни Люциуса было немало полуголых мужчин, которые ласково гладили его. Он знал, что с ними делать. Даже если они сами не всегда понимали, чего хотят. Некоторые могли без усилий сломать ему шею, другие не держали в руках ничего тяжелее пера.
Иззи Хэндс мог сломать ему шею пером и отрезать голову бумагой. Но, несмотря на впечатляющие колюще-режущие навыки, старпом избегал кровопролития. Даже во время дуэли со Стидом он действовал по правилам, а не на чистой жажде убийства. Клык говорил, что он постоянно лает, хотя кусается редко. Только если чувствует реальную опасность.
В этом был корень проблемы. Иногда казалось, что Иззи опасается Люциуса больше, чем Люциус — его. Он постоянно наращивал вокруг себя границы, пересечёшь одну — тебя развернут на следующей. Что будет, если зайти слишком далеко за эти рубежи? Создатель границ сбежит? Залает? Начнёт… кусаться?
Но он не забаррикадировал секретный проход. И вроде бы не собирался доламывать Люциусу нос за бритву. И таскал ему еду. И гладил его по щеке, а это было очень приятное ощущение. Хорошее поведение нужно поощрять.
Например, так: мазнуть губами по чужим пальцам в имитации поцелуя.
Пальцы сразу же отдёрнулись. В глазах Иззи мелькнула растерянность (он вообще осознавал, чем занимался?), а потом они панически расширились.
— Исчезни, — прошипел старпом. В дверь каюты постучали.
— Иззи, ты не спишь? — спросил капитан.
Люциус быстро шмыгнул в тайный лаз и замер. Щёлкнул замок, скрипнула, открываясь, дверь.
— Что-то случилось, босс? — сразу к делу, как обычно.
— Да. Апельсиновый джем исчез, — голос Эда звучал почти обиженно. — И ром тоже кончается.
Иззи спёр джем у Чёрной Бороды, чтобы отдать Люциусу? И оставил бедного Эда без лакомства. Какая драма!
— Я приказал выбросить джем. В нём завелись муравьи.
Ага, конечно. Большие такие муравьи, а ром, наверное, тараканы вылакали. Скоро ещё крысы доберутся до пармезана, если заработает схема бартера "сначала сыр — потом ведомость".
— Из, я думал, ты следишь за припасами.
Ну вот это уже несправедливый упрёк. Иззи лично пересчитывал всё до последней горошинки, как Золушка.
— Припасов хватит до Нассау. Максимум пара дней — и мы будем там.
Обезджемленного Эда такой срок не устроил:
— Ты вообще пробовал ту дрянь, которую наш кок называет едой? Плевать на Нассау, меняем курс. Завтра причалим к ближайшему городишке, где кто-то умеет нормально готовить.
Иззи упирался ещё несколько минут, но в конце концов Эд заявил, что это приказ, и спор предсказуемо завершился. Жаль, Люциус только начал наслаждаться представлением. Выждав время после ухода капитана, он вернулся в каюту и с усмешкой заявил:
— Вы жестокий, опасный и мстительный человек, мистер Хэндс. Лишить Чёрную Бороду сладкого — поистине дьявольский план! Практически как отнять у ребёнка конфетку. С ромом.
Иззи допил воду в кружке, плеснул немного себе на ладонь и вытер лицо. Потом посмотрел на Люциуса взглядом из серии "как же вы все меня достали".
— Тронешь мою бритву ещё раз, лишу тебя языка. Не будешь чувствовать ни сладкого, ни солёного.
Вот пожалуйста, начал лаять. Снова обозначил границу. Но в эту игру можно играть вдвоём.
— У меня есть идея получше, — Люциус раскрыл прихваченный с собой журнал и постучал карандашом по пустой странице. — Предлагаю составить список того, что мне разрешено трогать. Мылом ты мне пользоваться позволил. Посудой — тоже.
Он медленно двинулся по направлению к Иззи, обошёл его кругом, как будто осматривал каюту в поисках других пунктов списка. Помещение было слишком маленьким для таких манёвров. Люциус ощущал жар и запах чужого тела, это пьянило. Он склонился к уху объекта своего интереса, прикоснулся к волосам на груди и промурлыкал:
— Что ещё мне можно трогать, Иззи?
Грудь, похоже, трогать не стоило. Иззи опять перестал дышать. Правая рука метнулась к бедру, где обычно висит сабля, а левая припечатала Люциуса поясницей о край стола. Он уронил журнал и едва не взвыл в голос от боли. В глазах потемнело. Доигрался.
— Так, насчёт спины ты не врал, — донеслось сквозь темноту. Люциуса взяли за плечи и уложили на что-то мягкое. — Чёрт тебя возьми, Сприггс, ты про чувство самосохранения слышал? Недоумок.
Люциус собирался сказать, что про чувства знает побольше Иззи, но слова куда-то испарились, когда его перевернули на живот и стали легко поглаживать по нижней части позвоночника. Сколько это продолжалось, он не знал. Острая боль отступила, нажим на позвоночник усилился. Всей ладонью Иззи прошёлся от ягодиц к нижним рёбрам, разминая мышцы до самых костей. В каких-то точках он останавливался дольше, круговые движения сменялись хлопками и пощипываниями. Кажется, он ориентировался на звуки, которые Люциус безуспешно глушил подушкой. Внутри всё потеплело и растеклось морем блаженства. Он парил в этом море, его тело стало морской пеной, а душа — морским бризом, и он хотел, чтобы Иззи его вдохнул, а потом задержал этот вдох в лёгких и не выпускал. Как можно дольше.
Но ничто не длится вечно, особенно блаженство.
— Эй, Сприггс, ты уснул? — ладони перестали оглаживать спину. Люциус медленно и неохотно вернулся из пены и бриза обратно в плоть и кровь.
— Я официально назначаю себя служителем твоего культа, господь мой Иззус Хэндос, — пробормотал он. — Надо было менять заполнение бумажек на массаж, а не на апельсиновый джем. Боже, как я прогадал.
Иззи хмыкнул и неожиданно предложил:
— Можешь остаток ночи перекантоваться здесь. Зачтём за джем.
Он что, отдавал собственную кровать в качестве извинения? И он… покраснел? В тусклом свете сложно было сказать наверняка. Люциус скользнул взглядом по региону, целомудренно закрытому чëрными трусами. Ну да. Смущающийся возбуждëнный Иззи Хэндс, какая прелесть.
Можно было ещё поддразнить его. Смутить сильнее или разозлить, чтобы он забыл о смущении. Но он и так выглядел основательно закошмаренным (прямо и образно говоря), а Люциус всё-таки не был мудаком. Поэтому просто сказал:
— Спасибо.
Иззи вздрогнул, как будто его пырнули его кинжалом, а не поблагодарили.
— Я мог тебя покалечить, идиота кусок.
— Ну, я не за это говорю "спасибо", — Люциус сладко потянулся. Поясница работала как надо, даже лучше, чем обычно. — Будем считать, я первый начал. Где ты научился делать такой потрясающий массаж?
Ответа он не ждал, и дико удивился брошенному вскользь:
— У Эдварда больное колено. Ему помогало.
Ах, у Эдварда. Даже не у Чёрной Бороды. Впрочем, у Бороды коленей вовсе нет, он весь состоит из крепких, как пушечные ядра, яиц с исключительно брутальной порослью. Ходячая волосатая мошонка, вот он кто.
— Здесь… страница порвалась, — вдруг сдавленно сказал Иззи. Он поднял журнал с пола и вглядывался в открытый разворот. По шершавой бумаге были разбросаны карикатуры на команду "Мести": Луна с лицом Баттонса, Швед в виде цветка, тянущий руки-лепестки к солнцу-апельсину. Джон с телом и ушами кошки, который сидел на голове Пита вместо парика. Таракан в образе… таракана, жонглирующего ножами.
К этому развороту Люциус в последнее время возвращался чаще всего. Он сглотнул комок в горле и сел на кровати так, чтобы тоже видеть рисунки.
— Это не сейчас порвалось. Джим попросили отдать им набросок с Олу. Я пока не закончил новый, но можешь оценить. На следующем листе.
Иззи как зачарованный перевернул страницу. Оттуда на него смотрел Олу, целующий кинжал.
— Это что-то вроде метафоры, понимаешь? Джим в виде кинжала, потому что они любят кинжалы. Считывается ведь? Это, конечно, незавершённый вариант, я ещё буду его дорабатывать…
— Какого хрена, Сприггс, — Иззи со вздохом захлопнул журнал и сжал пальцами переносицу. — Какого хрена ты тут делаешь.
— Тут — это где? — уточнил Люциус.
На этом корабле? В этой каюте? В мире живых?
— Я оставил твоего бойфренда и всех твоих приятелей на грёбаном необитаемом острове.
А, значит, "тут" — это "со мной".
— Во-первых, — начал Люциус, — ты выполнял приказ Эда. Который вообще пытался меня утопить, но даже после этого мне его жаль. Во-вторых, ты говорил Джиму, что судоходство в том районе активное, их должны были заметить. И в-третьих, кому станет легче, если я начну тебя ненавидеть? Точно не Питу.
— Мне, твою мать, станет легче! — взвился Иззи, наплевав на им же установленное правило соблюдать тишину. — Если ты прекратишь кружить возле меня, как слепень возле лошадиного зада!
Самокритичное сравнение.
— Тс-с-с, — Люциус осмелел и помахал деревянным пальцем у губ Иззи. Тот посмотрел убийственным взглядом, но не шелохнулся. — Я две недели говорил преимущественно с крысами, а твой зад гораздо привлекательнее, чем их хвосты.
— Вот какие у тебя стандарты? Кто угодно, лишь бы без хвоста? Мелко, Сприггс.
Люциус закатил глаза.
— Боже мой, Шиззи, вытащи голову из маленького тесного мирка, где каждый стремится кого-то выебать или наебать! Неужели так сложно поверить, что мне нравится проводить с тобой время?
По правде говоря, он и сам только недавно осознал этот факт. Ночные проверки цифр затягивались и перетекали в интересные разговоры: Иззи мог рассказать о набегах берберских пиратов или японской контрабанде шёлка, Люциус — о преимуществах бенгальского красителя индиго перед эквадорским. Один раз они обсуждали греческие мифы в контексте навигации по звёздам. Из всей команды аргонавтов Иззи внезапно выделил того же героя, что и Люциус, потому что Орфей "включил голову, когда остальные думали своими причиндалами; рифы и сифилис, Сприггс, убивают больше моряков, чем сабли и картечь". Люциус тогда не стал углубляться в связь между сиренами и сифилисом, а жаль. Иззи умел удивлять.
Глумливым сюсюкающим тоном, постукивая по обложке журнала в такт, он продекламировал:
— Не верь дневному свету, не верь звезде ночей, не верь, что правда где-то, но верь любви моей.
"Любви" прозвучало как ругательство. Затем тон понизился до рычания, а журнал жёстко шлёпнулся на койку.
— Ты проводишь время со мной, потому что у тебя нет других вариантов, хитрожопый, прилипчивый, наглый паразит!
Люциус не впечатлился.
— Знаешь, сколько мужчин цитировали мне Шекспира на память? — спросил он. — Трое. Мой учитель грамматики, актёр из Сэдлерс-Уэллс и Стид Боннет. Я никогда не думал, что первый помощник Чёрной Бороды тоже попадёт в этот список.
Иззи скривился от упоминания Стида, ужаснулся перспективе оказаться с ним в одном чëм-то (даже если это список) и принял стратегическое решение сбежать от разговора.
Он встал, чтобы достать из сундука карту вместе с пухлой папкой бумаг.
— Хватит болтать. Тебе делать нечего, а мне до утра нужно составить смету и прикинуть, в каких ебенях по курсу готовят апельсиновый джем.
— Ясненько, — пробормотал Люциус. Ему открылся прекрасный обзор на исполосованную шрамами спину. Первый помощник Хэндс в молодости был очень непослушным мальчиком, потому что самые заметные отметины на его коже оставила плеть. — Я чувствую себя немного ответственным за исчезновение джема. Давай сюда записи, помогу со сметой.
— Ответственным, как же, — папка плюхнулась на колени Люциусу. Он выразительно похлопал по месту рядом с собой. Кроме койки сидеть вдвоём было негде, это они выяснили в самую первую ночь ругани над цифрами. Ещё они выяснили, что Иззи нужно класть больную ногу на табурет, а Люциусу — подпихивать под шею подушку. У изголовья возле неё хранились совершенно пижонские очки для чтения.
Этот раритет в серебряной оправе предназначался какому-то щёголю-интеллектуалу с континента, и в спартанской обстановке каюты смотрелся так же уместно, как белый костюм в трущобах Нассау.
Люциус машинально достал очки и отдал Иззи. Тот застыл на месте, почти вибрируя от напряжения. Его явно терзали противоречивые желания. Сломать кому-то челюсть или упасть на пол и разрыдаться, вот в чëм вопрос.
— Сядь, пожалуйста, — как можно нейтральнее сказал Люциус и откинул край пледа. Он раскрыл папку, но не видел ни строчки. В детстве он ловил так бабочек: главное — притвориться, что бабочка — или ласточка — тебе вовсе не интересна. Тогда она сама сядет на руку. Или на кровать, как Иззи. Матрас прогнулся под весом другого человека и Люциус небрежно прикрыл пледом голые ноги пойманной добычи. — Итак, похоже, нужно купить два ящика собак.
— Каких ещё грёбаных… — Иззи тоже заглянул в бумаги. — Табак, Сприггс! Ты сплошные хуи видишь, когда в книгу смотришь?
— Ты сам говорил, что китайцы едят собак. Откуда я знаю, может, настоящие пираты любят разнообразить свою диету экзотическим мясом.
— О, заткнись…
Люциус не заткнулся. Он перестал спорить, язвить и путать слова только час спустя, когда голова с разбавленными сталью волосами склонилась на его плечо.
Готовую смету он положил у изголовья, вместе с очками.