Chapter Text
Депрессия после аварии длилась больше шести лет. Сначала были больницы, операции, тревожащаяся мать, взвинченный отец. Сотни вопросов, неуверенные нотации — родителям сложно отчитывать за безрассудство ребёнка-инвалида — расставание с мудаком-Ильюшей. Выслушивание его поздних звонков, пьяных извинений, признаний, просьб начать всё с начала, заверения никогда не оставлять. Переезд Ильи в какой-то другой город, окончательная точка в отношениях.
После выписки — психологи, психотерапевты, антидепрессанты, глупые мотивационные речи. Попытка освоиться в собственной квартире, постоянные удары об острые углы мебели и высокие пороги, обход острых тем в разговоре с родителями.
Отказ от терапии, погружение в себя, бесконечный самоанализ, возвращение к наркоте. Принимает Петя теперь как-то уж очень неуклюже, это бесит, раздражает, и в итоге чувство лени и беспомощности побеждает в нём эту уже вялую зависимость — организм и без того попросту не вывозит даже акт вставания с пола и поглощения пищи, чего уж там говорить теперь о том, чтобы поехать в клуб к какому-то незнакомому человеку за дозой. Проще лечь и умереть.
Приходится окончательно уйти с работы. Отец немного суетится, Петя начинает получать пенсию по инвалидности, достаточно высокую даже для майора. Деньги начали делать жизнь проще. Но тратить их сил уже нет.
В прострации проходят четыре года. Потом становится немного получше, и хотя депрессия никуда и не исчезает, откуда-то появляются силы начать получать образование, и Хазин по зову сердца идёт в магистратуру на адвоката на заочном, как когда-то мечтал. На учёбу уходит больше, чем могло бы в других обстоятельствах, но Петя всё равно погружается в неё с головой, не отвлекаясь ни на тусовки, ни на сомнительные незаконные подработки. Заканчивает на отлично — некоторые преподаватели завышают ему оценки из жалости, и Хазин прекрасно это понимает, но молчит, лишь мысленно смеясь над этим, над ними и над самим собой.
Снова начинает посещать психолога. Тот советует сменить обстановку — Хазин отшучивается, что всё равно не заметит никаких изменений вокруг себя. Вдруг обухом приходит осознание, что это первая его шутка касательно своей слепоты за шесть лет, произнесённая вслух. Чувство странное, но звучащее в унисон с облегчением.
Подумав, он всё же решается на переезд в Питер. На вопросы матери отвечает, что всегда мечтал поглазеть на тамошнюю архитектуру. Шутка воспринимается ею как-то неуверенно и больно уж осторожно, но улыбка Пети, видимо, всё же успокаивает материнское сердце и позволяет его отпустить.
Несколько месяцев уходит на поиск работы и привыкание к новым условиям. Адаптация проходит на удивление настолько легко и просто, что Хазин и сам удивляется.
Когда теряешь зрение, начинаешь с большей охотой следовать разнообразным ежедневным «ритуалам», особенно при не слишком нормированном графике. Проснуться в восемь утра, позаниматься спортом, принять душ, проверить почту — «Марго, озвучь папку «входящие», пожалуйста» — одеться, выйти на улицу. Зайти за кофе в ближайшую кофейню, потом — сразу в офис адвокатской конторы, просто чтобы отметиться перед начальством. Затем уже всё в зависимости от работы: либо в суд, либо в участок, либо в колонию. В обед — трапеза в хорошем ресторанчике, обычно что-то вроде салата или пасты. После работы — опять через кофейню, но вечером он берёт уже не крепкий чёрный кофе, а что-то понежнее и послаще, вроде ванильного или карамельного латте. На ходу он его пить в вечерний час пик не рискует, поэтому наслаждается напитком сидя у окна и печатая на ноутбуке отчёты или ответы на почту. Чтобы убедиться в правильности всего написанного, прогоняет всё через озвучиватель текста, и исправляет все сделанные ошибки. Потом направляется домой, ужинает, включая на фон музыку. Словом, спокойно и мирно плывёт по течению.
Депрессия прошла, но тоска продолжает действовать на нервы. Лёжа поздно вечером в постели — просто матрас на полу, никакого твёрдого каркаса — Хазин слушает какую-то лирическую хуиту и иногда говорит сам с собой. Мать советует завести в качестве компании собаку-поводыря, но Петя в ответ лишь морщится.
— Я собак не люблю, ма, ты ж знаешь. Я когда в ФСКН работал и в участок принёс товар, мне чуть ногу не отгрызла одна из псин этих. Всё. Никаких собак, это не обсуждается. Они как типичные менты все. Фу.
Хазин обходится тростью. Она у него красивая — насколько он может судить — с позолоченной ручкой в виде какой-то дикой кошки. Какое-то время она была самой красивой вещью в его гардеробе, но после Петя, решив окончательно взять жизнь в своих руки после шести лет депрессии и полутора лет тоски, начинает обновлять гардероб и жить на более широкую ногу — словом, хорошо и с комфортом, как до аварии. На работу теперь начинает ходить уже не в старом костюме времён своих майорских лет, а в нескольких новых, чередуя их по настроению. Помимо этого покупает несколько пар тёмных очков разного фасона, но носит в основном круглые, «как у кота Базилио», как любит их характеризовать мама.
Наркотики уходят из его жизни окончательно.
Работает Хазин, к сожалению или к счастью, очень хорошо, из раза в раз выбивая для своих подзащитных если не отмену, то явное смягчение наказания, и потому он быстро начинает привлекать к своей персоне всяких богатеньких мудаков, желающих отмазать своих не менее богатеньких и не менее мудаковатых сыночков от жёсткой руки сурового российского правосудия. Отказываться от таких дел Петя пока не брался — доход ещё не такой стабильный, чтобы выбирать, кого защищать, а кого нет — и поэтому очередным его подзащитным и становится сбивший детдомовскую девочку Кирилл Гречкин.
Так его и сводит судьба с ним — майором полиции Игорем Константиновичем Громом. В своей голове Петя ещё в первую встречу характеризует его как точно высокого, пахнущего шавермой и дешёвым дезодорантом мужчину с блядски невыносимо прекрасным тембром голоса. Слушать его — сплошное удовольствие, кайф в чистом виде, получше всяких веществ из старой Хазинской жизни, и отчасти поэтому Петя во время суда с радостью вызывает его для дачи показаний и вдоволь расспрашивает его о задержании.
Игорю это, кажется, напротив, по душе не приходится — в голосе его то и дело проскальзывают раздражённые нотки, но Хазин не сжаливается и не прекращает допроса и гнёт свою линию до победного конца.
Оправдать Гречкина, конечно же, в итоге получается почти на сто процентов — богохульного приговора «оправдан», конечно, не звучит, но мальчика отправляют посидеть полгода под домашним арестом, который тот вряд ли будет особо соблюдать, а полиция, в свою очередь, вряд ли будет особо контролировать, так что и Хазин, и заказчик в конце концов оказываются удовлетворены результатом судебного процесса.
В отличие, конечно, от Игоря Грома.
Петя празднует удачно завершённое дело сигаретой, когда вдруг улавливает звук приближающихся шагов. Его лицо озаряет мягкая улыбка — прямо как у кота.
— Недовольны несвершившемся правосудием, майор? — спрашивает он. Шаги останавливаются прямо возле него, и Хазин чувствует, что Гром встаёт где-то справа от него, и потому поворачивается к нему лицом в нужную сторону.
— Значит вы согласны, что Гречкин должен был понести более серьёзное наказание? — спрашивает Игорь, и Петя довольно улыбается ещё расслабленней — ох, этот его голос…
— Я всего лишь выполнял свою работу. А вы пришли негодовать и осуждать меня? Или, быть может, вы тут в надежде на эмоциональную поддержку? Потому что первое будет абсолютно бесполезно, а во втором я, откровенно говоря, не силён, — предупредил он, а после вдруг добавил словно удивлённо, — или вы хотели поскандалить со мной? Это я всегда с удовольствием.
— Не вижу смысла с вами скандалить, знаете ли, — раздражённо бросает Игорь, и Петя молчит ровно три секунды, прежде чем весело засмеяться, — что?
— Ну как что, замечательная же шутка, мне такое нравится, — просто пожимает плечами Хазин, ещё не до конца отсмеявшись. Весёлая улыбка всё мелькает и мелькает на его лице. Гром растерянно моргает, но потом, кажется, начинает всё понимать.
— А-а-а, так вы… — неуверенно начинает уточнять он, но Хазин решает ему помочь:
— Слепой, да. Вы удивлены?
— Я как-то сразу и… Ну…
— Не заметили?
— Просто почему-то в голову не пришло. Не о том думал.
— Мда-а-а, — тянет, вздохнув, Петя, — и кто ещё тут из нас слепой?
Игорь немного смущённо тушуется, ссутулившись словно в попытке стать меньше и вызвать этим жалость и снисхождение. Хазин этого не видит, но даже если бы и увидел, то точно бы не поддался на такой пусть и неосознанный, но трюк.
— А… Может, кофе? — предлагает Гром словно в качестве извинения за неловкую ситуацию. Хазин пожимает плечами.
— Не откажусь. Пойдёмте, я покажу хорошее место неподалёку.
Социальная неловкость идёт под ручку с Громом всю его жизнь; он всегда и всем кажется внешне суперски уверенным в себе мужчиной, привлекающим девушек и парней и обладающим невероятным очарованием, но когда дело доходит до разговоров, тем более не связанных с работой и тем более с красивыми людьми — или людьми, которые, по собственному мнению Грома, хоть в чём-то его лучше — он теряется и начинает вести себя глупо просто до безобразия, и потому предпочитает благоразумно, как ему кажется, молчать.
— Вы затихли. А я не люблю молчунов, — замечает Хазин, слегка улыбнувшись.
«Флиртует?» — мысленно спрашивает себя Гром, а после слегка прочищает горло, прежде чем ответить:
— Давно в Питере живёте? И можно на ты?
Хазин продолжает идти вперёд, методично ведя перед собой по тротуару палочкой. Игорь плетётся рядом и чуть-чуть позади, боясь начать путаться под ногами.
— Можно и на ты. И живу я тут больше года, раньше в Москве учился и работал.
— Тоже в адвокатуре?
— Нет. Майором был. ФСКН, — он молчит секунд пятнадцать, прислушиваясь к звуку светофора, и переходит дорогу. Перейдя её, он продолжает, — не особо любил ту работу, нынешняя мне нравится больше.
— А ты на работе… Ну, это… — Гром мысленно бьёт себя по лбу и прикусывает губу, слишком поздно осознавая, насколько неуместен этот вопрос в первый — и теперь скорее всего последний — день общения.
Хазин, конечно, слегка мрачнеет, но виду не подаёт, спокойно отвечая:
— Нет. Наркотиками увлекался, с таким же парнем-нариком поссорился в машине и в аварию попал. Давно уже, лет шесть назад, даже семь.
Гром глуповато кивает, но потом одёргивает себя и произносит вслух:
— Понятно. Ничего, что я спросил? Я чё-то поздновато догнал, что это… Ну, как это?.. Бестактный вопрос, вот.
— Ничего. Но теперь ты точно должен мне кофе, — отвечает Хазин, открывая ему дверь кофейни. Игорь растерянно кивает и шмыгает внутрь, — я буду ванильный латте.
Гром подходит к кассе и делает заказ. Бариста называет цену, и Игорь неловко торопливо начинает искать по карманам деньги. Стоя рядом, Хазин прекрасно слышит звук кропотливого пересчитывания мелочи.
Он улыбается с доброй насмешкой, но ничего по этому поводу не говорит.
— Сядем возле окна, — предлагает он, когда слышит, как Грому отдают стаканчики с кофе. Игорь неуверенно кивает, послушно идя за ним следом и ставя на столик два стакана. Петя легко проводит рукой по его поверхности и, найдя свой напиток, берёт его и делает глоток, — сильно расстраиваешься из-за Гречкина?
— Хочешь назвать меня наивным из-за того, что я верил в правосудие и надеялся на нормальный исход всего этого дела?
— Слушай, а ты думаешь, что я в адвокаты пошёл чтобы ублюдки тюрьмы благодаря мне избегали? Игорюш, — он кладёт себе на колени трость и снова отпивает кофе, — я тебе по секрету скажу, что это нихрена так не работает. Просто сейчас ситуация не та.
— Если бы ты хотел помогать людям, ты бы наверно пошёл в какую-нибудь правозащитную контору оказывать адвокатские услуги, или стал бы государственным адвокатом, которого себе каждый позволить может. Но для тебя, видимо, не так приоритеты расставлены, да?
— Сейчас не так, да. Может, наберусь опыта, репутации, связей, подушки безопасности и пойду филантропством заниматься, но на данный момент я рисковать своей задницей не хочу, уж извини. Да и вообще, чья бы корова мычала. Ты хочешь сказать, что ты типа мирный и пушистый и на митингах никого никогда не задерживал?
— Меня на такое не высылают, я другими делами занимаюсь.
— Ух, везунчик. Чиста душонка типа? И вес никому не подбрасывал? Шок-контент, конечно. Один на миллион ты тут такой уродился. Можешь собой гордиться, — фыркает Петя, отпивая кофе.
— Я не говорю, что я какой-то герой, я тоже сомнительные штуки делаю периодически. Признания выбиваю иногда, с сомнительными личностями кентуюсь ради информации, просто… Ну просто эта ситуация с Гречкиным — это же жесть совсем, тебе так не кажется? Ладно за коррупцию их сажают на домашку, но за убийство ребёнка? Петь, ну это ведь…
Хазин морщится, протестующе размахивая ладонями.
— Давай не будем об этом, мы всё равно ничего уже не сделаем. И я кофе допил, — говорит он, кладя пустой стаканчик на стол. Подумав, он достаёт из внутреннего кармана пиджака телефон и вручает Игорю, — забей мне свой номер.
— Заче… а, ладно, сейчас, — Хазин слышит, как он кладёт ещё недопитый кофе на стол, — блин, эти ваши новомодные технологии… хер поймёшь, где тут вообще контакты. Куда вбивать-то?
— Левый нижний угол, — подсказывает Петя и Гром благодарно кивает, записывая ему свой номер и именуя себя в его записной книжке как «Игорь майор», считая необходимым такое уточнение.
— По какому поводу думаешь звонить? — спрашивает он, отдавая Хазину в руки телефон. Тот ухмыляется, склоняя немного голову вбок и словно глядя прямо на него.
— Наберу, если вдруг захочу снова услышать твой прекрасный голос.
— Значит мне ждать томных звонков в два часа ночи? — слегка неуверенно уточняет Гром, смущённый, но не желающий этого показывать.
Петя на это отвечает только многозначительной улыбкой, после чего поднимается с диванчика и, взяв трость, поправляет волосы, тщетно пытаясь пригладить падающие на лоб пряди.
— Ладно, до встречи. Ещё увидимся, Игорюш.