Work Text:
Кавех болезненно стонет, резко распахивая мокрые от слез сонные глаза. Несколько тёмных секунд тратится на то, чтобы привыкнуть к обстановке комнаты.
Луна сегодня блистательно яркая, проникает светом в небольшую щель меж задвинутых льняных штор. На столе — бесконечный бардак, новые чертежи жилищного комплекса в Сетехе, с которыми Кавех работал буквально пару часов назад, пока сон окончательно его не сломил. У кровати ураганом раскидана одежда: плотные штаны для работы в песчаную бурю Кавеха, рубашка, с явно не производственным отсутствием двух верхних пуговиц тоже Кавеха. Накидка — перламутрово-зелёная, с искусно вшитыми темно серыми узорами. Это аль-Хайтама.
Кавех натянул, что первое под руку попалось, когда уже поздней сегодняшней ночью, выводя под линейку очередную точную линию в чертеже, почувствовал такой неестественный холод по коже.
Нужно было прислушаться к организму. Отложить работу до утра, принять тёплый душ и лечь под одеяло на добрые девять часов. Но Кавех упрямый. В том, что касается работы, тем более. У него сроки не горят, все вполне можно было бы закончить в другое время, но ему вот уперлось. Нужно сейчас и не часом позже.
Дурак, самый настоящий, потому что теперь сидит на мятой мокрой простыни, уткнувшись мыльным взглядом в стену и борясь с невыносимой болью в висках. Во рту засушливая пустыня Хадрамавет, а под рукой даже капли нет, не говоря уж о целебном оазисе.
Сначала Кавеху нужно встать, что уже в его голове стоит под пометкой «крайняя степень сложности». Он давно не отдыхал, загнал себя обещаниями сделать всем все и сразу. И плевать ему хотелось, что, пользуясь своим положением, он мог оставить людей ждать его чертежей месяцами. Всё равно бы все ждали, воспевая оды великому таланту архитектора. Но Кавех такое не приемлет. Если взялся, то нужно делать в кратчайшие сроки, тем более что чувствовал он себя на отлично.
Кавех устало потирает переносицу, моргая влажными ресницами. Он спал от силы два часа, но ощущение, будто не ложился в кровать месяца четыре: тело ломит, холод сквозит от лопаток ниже по взмокшему позвоночнику, а в голове будто хиличурлы отбивают свои шаманские танцы.
Первый пункт — встать с кровати.
Кавех стягивает невесомое одеяло, которое совсем не грело, а служило скорее защитой ног от подкроватных чудовищ, и пытается нащупать голыми ступнями где-то стоящие тапочки.
Даже поднимаясь с особой осторожностью, Кавех все равно не избегает головокружения от смены положения тела. Болеть — отвратительно. Ещё хуже болеть, когда этого совсем делать нельзя. Но он сам виноват: довёл организм до вынужденной аварийной посадки, на несколько дней выбиваясь из привычного графика полёта.
Кавех шаркает стертыми подошвами до двери, пытаясь без особого шума ее открыть. Сосед спит в другом конце коридора, но с его чутким сном становится совершенно невыносимо работать по ночам.
Кавех привык контролировать свои возгласы, когда безрассудно им же оставленная тушь заливает почти готовый эскиз. А аль-Хайтам привык спать в наушниках, говоря, что у Кавеха плохо получается что-либо контролировать.
Он, в общем-то, прав. Даже собственное тело не поддаётся его контролю.
Дверь противно скрипит, а Кавех на мгновение замирает в проеме. Не хотелось бы сейчас лицезреть злой вид аль-Хайтама, который не доспал свои законные пару часов перед рабочим днём. Тем более в таком состоянии, когда Кавех совершенно не имеет сил оправдываться, почему устроил такой шум. И тем более вспоминая, как вчера вечером они поссорились из-за очередной ужасной глупости и Кавех закрыл эту самую скрипучую дверь прямо перед чужим носом.
Никаких звуков из дальней комнаты не доносится, так что Кавех двигается по коридору, на кухню, изо всех сил пытаясь поднимать ноги. Глаза уже привыкли к темноте, да и дом он знает как свои пять пальцев, так что удачно обходит все стыки и углы, не врезаясь никуда своими худыми коленями и и без того больной головой.
Кухонный гарнитур встречает прохладой, когда Кавех наконец-то облокачивается на него мокрыми ладонями. Его тошнит, знобит и клонит в сон, но нужно найти лечебные травы, сделать себе чай и компресс от температуры, иначе завтра он точно не сможет даже с кровати встать.
Кавех неторопливо обдумывает, в каких ящиках могут стоять нужные ему баночки, стараясь даже дышать не громко, дабы не привлечь к своим ночным похождениям лишнего внимания.
Первая шуфлядка — мимо. Там крупы. Вторая — тоже. Консервированные фрукты и овощи, что Тигнари передал им ещё прошлой зимой.
Кавех старается не производить лишнего шума, но всеми этими шкафами пользуются крайне редко, так что открываются они с характерным противным скрежетом. В третьей полке он наконец находит что-то похожее на засушенные травы и банку смородинового варенья. Оно считается особым видом вкусного лекарства, так что по праву находится рядом с целебными примочками.
Кавех измученно тянется к банке, пытаясь пересилить слабость, что порочно расползается по всему телу, не оставляя ни одной здоровой частички.
Дальше он правда действует неспециально. И ситуацию осознает только тогда, когда в темноте кухни видит темное растекшееся по полу пятно с кусочками целой смородины. Банка беспощадно разбита, а Кавех и звука не услышал. В ушах и так с самого пробуждения стоит садистский звон.
Интересно, было ли это достаточно громко, чтобы разбудить Хайтама? Кавех надеется, что нет, и торопливо оседает на пол, чтобы как-то собрать следы своего преступления. Он не хочет ссориться и из-за этого тоже. У него не хватит сил на искромётные и пафосные ответы. Вот только как он собирается убирать все это в полной темноте?
Никак. Поэтому аль-Хайтам ему любезно с этим помогает, включив свет, хотя он вполне мог бы осветить помещение своим заспанным и, конечно, злым выражением лица.
— Что за шум ты развёл? — он недовольно подпирает плечом дверной косяк, вперяя взгляд в сидящего на корточках у разбитой банки Кавеха. Аль-Хайтам все ещё помнит про их ссору, и он все ещё зол из-за этого. Но они крайне редко извиняются друг перед другом — конечно, ведь гораздо более действенно найти новую причину для скандала, чтобы старый забылся.
Повсюду разбрызгано варенье, банка разбилась на кучу мелких осколков. Одними руками тут не убраться. Кавех поднимает утомлённый, но в целом виноватый взгляд на аль-Хайтама, выдавливая мягкую улыбку. Будто она загладит его вину. За всё, а не только за эту банку.
— У нас случайно нет второй? — он тычет указательным пальцем на месиво у своих ног. — Я неважно себя чувствую.
Он все ещё тянет улыбку, хотя аль-Хайтам видит, с каким усилием та ему даётся. Только поэтому он делает пару шагов навстречу, поднимая Кавеха за локоть.
Несколько секунд бегает глазами по чужому взмокшему покрасневшему лицу, чтобы изречь простое, заботливое и совершенно не обиженное:
— Что болит?
Кавех прикрывает глаза. Яркий свет от ламп раздражает его слезные железы.
— Душа болит, — у него нет сил играть, но когда аль-Хайтам вот такой, держит его за руку и беспокоится — контролировать себя невозможно. Да и не то чтобы у Кавеха это когда-либо получалось.
— Ты сейчас сам будешь все убирать, если нормально не ответишь, — прошлого беспокойства нет, аль-Хайтам снова стал собой — холодной, непробиваемой стеной. За которой очень надёжно и безопасно.
— Голова, горло болит. Слабость в теле, — перечисляет жалобы Кавех, опуская голову и наконец открывая глаза. — Я хотел сделать чай и компресс, но разбил банку.
— Я вижу, что разбил. Почему меня сразу не разбудил?
Кавех хмурится, но из-за опущенной головы и упавшей на лицо светлой челки Хайтам этого не видит.
— Чтобы ты злился?
В голове Кавеха это звучит как истина.
— А сейчас я не злюсь, по-твоему? — аль-Хайтам двигает архитектора в сторону, опускаясь на корточки и собирая видимые осколки банки. Хорошо, что они оба в тапках.
— Тоже злишься, но у меня был небольшой шанс этого избежать, — пытается оправдаться Кавех, наблюдая осоловелым взглядом за чужими руками.
— Я злюсь, потому что тебе плохо и я бы не узнал об этом, не разбей ты эту банку, — чеканит Хайтам, выбрасывая собранное в мусорное ведро, и поворачивается к Кавеху, осторожно укладывая руку тому на плечо и поворачивая в сторону спальни.
— Волнуешься обо мне, что ли? — вырывается из чужого рта быстрее, чем мысль достигает головы отправителя данного изречения.
— По мне не видно?
Ответ приходит незамедлительно. Адресат не боится таких вопросов. Давно уже нет.
Кавех молчит, пока они идут по коридору в сторону чужой спальни.
— У меня постель влажная, — говорит Кавех, чуть оборачиваясь назад и смотря из-под густых ресниц на чужое уже не сонное лицо, и ловит на себе тяжёлый чужой взгляд.
Архонты, он такой проблемный.
Аль-Хайтам, ни слова не говоря, двигается дальше в сторону своей комнаты. Он не брезгует спать с Кавехом. Больным, горячим и мокрым от пота Кавехом. Давно уже нет.
— Ложись, — командует Хайтам. Но даже так звучит нежно. — Я уберусь на кухне и запарю травы с компрессом. Постарайся не уснуть, нужно сначала выпить лекарство.
Он, как и всегда, расставляет все по полочкам — и придраться не к чему. Доводит Кавеха до кровати, а заодно и до ручки своим ужасно галантным поведением. Надо же, стоит только заболеть, и он уже крутится вокруг обеспокоенно, травы запаривает с компрессами.
Кавех ложится на чужую подушку, утыкаясь в нее носом и вдыхая запах душистого падисарового мыла, которым пахнет и сам. Думается, болеть можно чуточку чаще.
В комнате Хайтама чисто. На столе ровными стопками лежат документы, на полу, помимо ковра, нет ничего. Даже жалкой пары носков. Но Кавех не чувствует угрызений совести по поводу своего бардака. Ему комфортно так, Хайтаму — вот так. Это одна из многих причин, по которой они все ещё не делят одну комнату.
Кавеха клонит в сон. Проветренная комната, в которую давно въелся терпкий, немного горьковатый, но до дрожи знакомый запах аль-Хайтама, мягко укрывает, будто пуховым тёплым одеялом.
И где-то на подкорке сознания слышится:
Тут безопасно. Можешь расслабиться.
Сквозь незакрытую дверь Кавех слышит возню на кухне. Хайтам моет пол и бурчит что-то под нос. Смешной, но больше не обиженный.
Кавех, кажется, проваливается в сон и в следующий раз открывает глаза только тогда, когда шорканье чужих тапок достигает кровати.
— Я же просил не засыпать, — шепчет аль-Хайтам, оставляя тарелку с запаренными в воде травами и утонувшей в ней ткани на столике у кровати. — Выпей вот это.
Он присаживается на край кровати, держа в правой руке чашку, пока Кавех неуклюже пытается принять сидячее положение. Головная боль никуда не делась, а наоборот, кажется, стала в сто раз сильнее.
— Спасибо, — он тянется к чашке, перехватывая керамическую ручку.
Травяная настойка горькая, но Хайтам добавил туда, видимо, варенье. Кавех хочет верить, что это не то самое, что симпатичной лужей растеклось по полу.
— Тебе скоро станет легче, — аль-Хайтам забирает полупустую кружку, убирая ту на прикроватный столик, и берет в руки тарелку с жидкостью для компресса.
Кавех уже умостился обратно, во все глаза наблюдая за чужими дальнейшими действиями. Хайтам редко такой — аккуратный, заботливый, нежный. Чаще всего они ссорятся, громко кричат (хотя по большей части кричит Кавех), мирятся и вновь ссорятся.
Перемирие на время, пока оппонент выбит из строя? Скучно бить лежачего. Даже если и словами.
— Ты такой хорошенький, — сухим шёпотом выдаёт Кавех, пока на его лоб укладывают пахучую, тёплую и мокрую ткань.
Аль-Хайтам вопросительно выгибает бровь, пока стирает стекающие по чужим вискам капли.
— Почему ты не всегда такой? — расстроенно продолжает больной, нежась в ласке чужой заботы.
— А ты почему не всегда такой? — парируют в ответ.
— «Такой» — это больной? — тихо возмущается Кавех, продолжая говорить даже сквозь бьющую по вискам боль.
Пальцы аль-Хайтама замирают. Молчит. Думает. Отвечает сдержанное:
— Спи.
Как всегда. Чуть дело дойдёт до откровений, так он сразу лезет в свою раковину, забиваясь в самый пыльный угол.
— Какой «такой»? — продолжает Кавех, даже когда Хайтам встаёт и обходит кровать с другой стороны. — Ну скажи же, какой «такой».
— Уже никакой. Опять стал таким же надоедливым как всегда, — аль-Хайтам ложится на другой край, поворачиваясь к Кавеху лишь для того, чтобы получше закутать того в одеяло. И отвернуться снова.
— Ты отвратительно ужасный, знаешь? — Кавеха не остановить. Лежит с компрессом на голове, с подбитым под бока одеялом, в чужой постели, а все ещё продолжает трындеть.
— А ещё минуту назад был хорошеньким, — Хайтам лежит к Кавеху спиной. — Я уберу компресс через полчаса. Постарайся уснуть.
— Ты меня совсем не любишь, — бубнит рассерженно Кавех. Его воля — тоже бы спиной повернулся, но компресс, казалось, так нежно уложенный, мешается.
— Кто сказал? — подаёт голос обидчик больных.
— Я сказал.
— Поменьше болтай.
— Будь нежным, когда мне плохо, — в сердцах выдаёт Кавех. Он-то думать о словах не любит, что хочет, то и говорит. А аль-Хайтаму потом ходи и думай, что он хотел этим сказать.
— А я что делаю? — ему этот разговор уже начинает надоедать. Кавеху бы поспать, а не пытаться на эмоции чужие развести. Ведь и так все знает. Ведь и так все ясно.
— Ты меня расстраиваешь.
— Ты сам расстроился. Я участия в этом не принимал, — голос Хайтама до бесячего спокоен.
Кавех ничего не отвечает. Вряд ли бы так быстро уснул. Либо не нашёл, что возразить, либо обиделся.
Следующие полчаса проходят в тишине. Аль-Хайтам слышит чужое сопение, пока сам, не смыкая глаз, пялится в незашторенное окно. Солнце скоро встанет.
Хайтам немного придвигается к Кавеху, стараясь тихо убрать уже остывший компресс с чужого лба.
Кавех красивый, когда спит, когда такой спокойный и не хмурит раздосадованно брови. Аль-Хайтам долго смотрит на него, перенеся тяжесть корпуса на правую руку. Пытается удержаться, чтобы не протянуть ладонь к чужому лицу и не убрать спавшую на глаза челку. Можно было бы оправдать это измерением температуры.
— Извини, — говорит, практически одними губами. — Не расстраивайся, я и правда редко когда к тебе нежен.
Аль-Хайтам ложится рядом, кожа к коже. Кавех крутится во сне, закидывает руку на чужую талию, сплетает ноги и уютно умащивается головой на груди. Аль-Хайтаму больше нет сна. Он гладит чужие светлы волосы, бережно обнимая за спину.
Он нежный с больным.
Нет. Он нежный с Кавехом, просто потому что это Кавех.
Солнце закинуло первые лучи сквозь открытые шторы в чужой спальне. Другое солнце лежало в чужих объятиях, уже не так горя от температуры.
Аль-Хайтам вылечил его своими компрессами и любовью.
Главное тут — любовью.