Chapter Text
…Он понял, что мэр — это Вальжан, при первой же встрече. Тот изменился — и выглядел теперь подчеркнуто благообразно — но все-таки изменился недостаточно.
— Кажется, мы уже встречались, — сказал тогда Жавер, быстро поднимая глаза, чтобы встретиться взглядом с так называемым мсье Мадленом. Против воли он поразился его самообладанию. Тот не обратился в бегство. Даже не вздрогнул.
— Я бы вас запомнил, — ответил мэр. Взгляды встретились. Жаверу приходилось играть — и выигрывать — в эту игру и с худшими картами на руках, и он думал, что Вальжан способен это понять.
— В Тулоне, — сказал он. — Будете это отрицать?
Вальжан не шелохнулся.
— Мне нет нужды это отрицать. Если вы не попытаетесь разоблачить меня.
Прежде на Жавера осмеливались так пристально смотреть только те, кому уже нечего было терять. Заключенные. Однако преступников неизменно выдавал их взгляд. Вальжан же глядел так, будто ему нечего было скрывать. Почти так, во всяком случае. Почти — но не совсем. Тем не менее, он явно не собирался отводить глаза. Этот человек был чертовски уверен в себе.
— Мне здесь доверяют, — сказал он спокойно. — Вы сами только что признали это. Не думаю, что слову полицейского, который только что прибыл в город, поверят против моего.
Жавер подошел на шаг ближе, но Вальжан и бровью не повел.
— Ты сам выдашь себя, — сказал Жавер. — Я не верю, что тебе удастся обманывать всех бесконечно. И когда ты себя выдашь, я буду тут как тут. Я слежу за тобой, 24601.
Вальжан не отвел глаза и тогда.
— Благодарю, инспектор. Надеюсь, мне удастся вас удивить.
— Не думаю, что ты на это способен.
Жавер окинул собеседника взглядом. Он прекрасно помнил эту фигуру: ее не могли до конца скрыть добротный жилет и выглаженные брюки. Лицо изменилось — но тело осталось прежним. Можно надеть на хищного зверя сюртук, но от этого он не перестанет быть хищным зверем.
— Жан-Домкрат, мэр Монрейля-Приморского. Прямо какой-то бульварный роман.
Вальжан улыбнулся, и эта улыбка Жаверу отчетливо не понравилась.
— И чем же, по-вашему, кончится этот роман?
— Добродетель будет вознаграждена, а порок наказан. — Жавер поклонился.
— Зайдите ко мне завтра с докладом.
— Слушаюсь, — усмехнулся Жавер, — господин мэр.
* * *
…Жавер не удивлен. Не так чтобы очень, по крайней мере. Однако, чтобы вывести Вальжана на чистую воду, требуется больше терпения, чем он ожидал. Проходят месяцы, но преступник не выдает себя ничем. Должен был выдать — и не раз. Он сам на месте Вальжана…
Пожалуй, эту мысль не стоит додумывать до конца. Как бы то ни было, Вальжан выводит его из себя. У него манеры деревенского батрака, это совершенно очевидно, и Жаверу странно, что никто больше этого не видит. Кажется, Вальжан околдовал этот городишко. Городишко, впрочем, процветает. Иногда Жавер думает, что лучше бы он загнивал, — и сам стыдится этой мысли. И все-таки странно, что Вальжану удалось так преобразить это захолустье.
— Людям у вас прекрасно живется, — говорит мэру посетитель.
Мадлен кивает.
— С паршивой овцы хоть шерсти клок, — бормочет Жавер, когда посетитель уходит.
Вальжан улыбается, и эта улыбка раздражает его невыносимо. Он ее ненавидит. Заключенные улыбаются редко, у них злые, глумливые ухмылки — которые выглядят неестественно, как сломанное фортепиано. Тулон будто нарочно придуман, чтобы отучить человека улыбаться.
Но Вальжан улыбается, и, кажется, нет ничего естественнее. Его улыбка тепла, и складки у рта на первый взгляд излучают лишь кротость. Иногда в такие моменты Жавер против воли видит в нем Мадлена — у того мягкий рот и улыбка человека, который заслуживает доверия.
— Вы держите слово, — говорит Вальжан, перекладывая бумаги на своем столе. — Вы наблюдаете за мной очень пристально.
Жавер машинально отводит взгляд, но тут же спохватывается и смотрит собеседнику в глаза.
— Это моя работа.
— Только это? — спрашивает Вальжан.
— Не тебе напоминать мне о моем долге, — огрызается Жавер. — Я на службе уже достаточно, чтобы не нуждаться в поучениях от беглых каторжников вроде тебя, Жан Вальжан.
Тот смотрит на него задумчиво.
— Странно слышать это имя. Даже от вас.
— Странно, — повторяет Жавер.
— Но… приятно.
* * *
— Инспектор, — останавливает его Вальжан однажды, когда он уже покидает участок. — Можно вас на два слова?
— В чем дело?
— Вы арестовали этого человека на глазах у его детей.
— Это послужит им уроком.
— Правосудию пойдет только на пользу, если хоть иногда смягчать его милосердием.
— Это не милосердие, — возражает Жавер. — Не настоящее милосердие. Быть милосердным легко. Труднее быть справедливым.
— Инспектор.
— Как бы то ни было, сейчас я уже ничего не могу сделать, — говорит Жавер с раздражением. — Чего ты от меня хочешь? Чтобы в следующий раз, когда я буду его арестовывать, я попросил детей выйти из комнаты?
— Надеюсь, следующего раза не будет.
— Для таких, как он, следующий раз бывает всегда. В следующий раз я так и скажу его выводку: мол, мэр Монрейля-Приморского настаивает, чтобы они подождали за дверью, пока я буду надевать на их отца наручники, — раз им не нужны подобные уроки.
— Жавер, — произносит Вальжан почти умоляюще.
— Беглый заключенный просит меня арестовывать преступников так, чтобы не доставлять им неудобств, — недобро усмехается Жавер. — Отлично! Просто замечательно!
— Я по-прежнему мэр города, — тихо говорит Вальжан. Их взгляды встречаются. Темные глаза каторжника слишком хорошо знакомы Жаверу, и от этого почему-то неуютно. — Не забывайте об этом.
— А я по-прежнему Жавер. Не забывай об этом.
Вальжан улыбается.
— Вряд ли мне удастся об этом забыть.
Снова эта ненавистная улыбка. В ней столько доброжелательности — что, по справедливости, это самый сильный из аргументов Мадлена. У самого Жавера лицо будто вырублено из единого куска камня, но рот Вальжана смотрится совершенно чужеродно. Это чувственный рот. Губы слишком мягки. Иногда Жавер пытается представить себе лицо, на котором этот рот смотрелся бы уместно. Может быть, на женском лице. И это не была бы приличная женщина — нет-нет, с таким ртом она не могла бы быть добропорядочной. Этим ртом она зарабатывала бы себе на жизнь. Вот для чего созданы эти губы, думает Жавер, — для того, чтобы ласкать мужской…
Он одергивает себя.
Ему так и не удается отвязаться от мысли о шлюхе со ртом Вальжана, и она тревожит его: в ней есть что-то необъяснимо притягательное. Образ преследует его. Что ж, это естественно, думает он. Вальжану лучше было бы быть шлюхой, чем мэром, — это не было бы таким глумлением над установленным порядком. Так что в этой мысли нет ничего странного. И она его совершенно не волнует.
* * *
Жавер не привык сомневаться в себе. Излишнее милосердие мэра, если уж на то пошло, лишь доказывает его, Жавера, правоту. Вальжан действует как преступник — будто бы пытаясь показать пример преувеличенной снисходительности собственному судье.
— Ты делаешь только хуже, — говорит ему Жавер как-то днем, когда Вальжан выходит из дома, который навещал.
— Не знал, что вы здесь, инспектор. Что именно я делаю хуже?
— Они бедны потому, что глава семьи не умеет распоряжаться деньгами, — отвечает Жавер. — Он ленив. Он не желает работать. Ему следовало бы воздержаться и не плодить столько детей. И если бы ты оставил их голодать, он, быть может, наконец хоть что-то бы понял.
Вальжан качает головой:
— Я не оставлю их голодать.
— Это не милосердие. Это ложное представление преступника о справедливости. Милосердие для всех без разбору — это не милосердие и не справедливость.
Некоторое время Вальжан идет рядом с ним молча.
— Надеюсь, господь Бог придерживается другого мнения, — говорит он в конце концов.
— Ты не господь Бог, — резко отвечает Жавер.
Они проходят мимо булочной.
— Инспектор? — вопросительно говорит Вальжан.
Жавер качает головой.
— Я не голоден.
Вальжан останавливается, чтобы купить пирожное, и Жавер ждет его, потому что у него нет причин этого не делать.
Он смотрит, как Вальжан ест. Тот откусывает понемногу, не жадно, как голодный человек, но медленно, наслаждаясь вкусом и собирая языком крошки. «Я был прав насчет его рта», — внезапно думает Жавер, видя, как Вальжан облизывает большой палец. Образ, всплывающий в сознании, слишком ярок, и он быстро отводит взгляд.
— Он хороший человек, — говорит Вальжан. — Не думаю, что он ленив.
— В таком случае дай ему работу, а не деньги.
— У меня нет для него работы. Я не волшебник, чтобы творить чудеса, и вам это прекрасно известно.
— У него слишком много детей.
Вальжан криво усмехается.
— Если вы считаете, что его можно убедить больше не делать детей, то вы еще больший оптимист, чем я.
— Я не оптимист, — говорит Жавер, и ему приходится сделать некоторое усилие, чтобы сдержать улыбку.
* * *
Проходят месяцы. Жавер наблюдает. В воздухе висит напряжение. Каждый жест, каждая фраза этого человека — Вальжана, ведь он остается Вальжаном, но при этом в нем иногда проглядывает Мадлен — заставляет нервы вибрировать, будто гитарная струна от прикосновения.
Вальжан выводит его из себя. Вальжан проникает в его сны — Вальжан, и его рот, похожий на рот шлюхи, и темные глаза, которые тревожат непонятной теплотой, и виденное множество раз тело каторжника.
Он видит, как Вальжан поднимает телегу, чтобы освободить из-под нее человека, и это приводит его в ярость. Каторжник по-прежнему не сдается. Его тело не сдается. То, что не скрыто опрятной одеждой мэра, похоже на отдельные приличные отрывки из книги непристойного содержания. Странно, что никто больше этого не замечает. Если заставить Вальжана сбросить этот маскарадный костюм, все бы увидели, что он никакой не мэр, а беглый преступник, не святой, а негодяй. Мадлен — воистину подходящее для него имя. Мадлен — Магдалина — раскаявшаяся грешница, шлюха. Вот кто он на самом деле. Жаверу отчаянно хочется напомнить ему, чего он заслуживает, использовать его рот по назначению, научить преступника наконец уважать закон. Он мечтает броситься на Вальжана и растерзать его.