Chapter Text
В молчании слов,
Во мраке света
И только в смерти жизни ты
Отыщешь путь свой к свету, сокол,
Среди небесной пустоты... (с)
Я заглянул в глаза вселенского ужаса, и с этих пор даже весеннее небо и летние цветы отравлены для меня его ядом (с)
А еще он смотрел, как несётся закат, золотистые брызги ласкают корму, пробивается небо из старых заплат, видел горы в рассветном дыму. А еще слышал старые сказки пустынь, плыл в затерянный город подземной рекой, видел, как создает разводные мосты из стальных шестерёнок дракон (с)
Теплый летний бриз рождался далеко в море и долго скользил над волнами, набирая силу и скорость. На белопесчаном берегу залива он разбивался о высокие, изъеденные временем башни Университета и дробился на сотни любопытных ветерков, которые норовили заглянуть в каждое приоткрытое окошко под лиловыми и голубыми черепичными крышами.
На одной из самых высоких башен створки стрельчатого окна были распахнуты настежь. Верхняя комната, просторная, но захламленная толстыми фолиантами с окованными углами, потрепанными справочниками и учебниками, выпавшими невесть откуда страничками, полупустыми чернильницами и ретортами с непонятным содержимым, больше походила на библиотеку безумного ученого, чем на спальню, однако это была спальня.
В стороне от окна и сквозняков стояла большая кровать, неопрятно застеленная, со стопкой мятых карманных книжек и потекшими свечами в изголовье. Пряно пахло сексом… и заморским лимоном, порезанным на тонкие ломтики на фарфоровом блюдечке.
Соленый свежий ветерок, принесший запахи моря, трепал страницы открытой книжки, позабытой на широком подоконнике, приятно овевал разгоряченное тело, покрытое потом, и наконец, запутался в ловце, коварно подвешенном на толстую балку. Ветерок жалобно зазвенел серебряными колокольчиками и крупными цветными бусинами на натянутых струнах, после чего затих навсегда.
Колокольчики тоненько выводили свою несмолкаемую мелодию – знающий человек, посмотрев с правильного угла, увидел бы едва заметное сияние, которое неспешно растекалось по спальне, заполняя каждый уголок и каждую щелочку.
Мирон слепо дернулся, выгибаясь почти до хруста позвоночника, - звона колокольчиков он не слышал – всё заглушал рев крови в висках и сухой навязчивый шелест, словно где-то рядом трепетало жесткими крыльями огромное насекомое, - он прикусил зубами толстый теплый отросток, который лениво посасывал его язык, и раздраженно выплюнул. Долгожданный оргазм, маячащий на периферии, бесследно отступил, так и не окатив тело горячими судорогами, Мирон недовольно простонал, пытаясь освободиться.
Охра не остановился и даже не замедлился: его многочисленные суставчатые ладони, сухие и шершавые, нежно поглаживали по бокам и по лицу, придерживали за широко разведенные бедра, не давая свести колени, ласкали острыми коготками чувствительные ступни, заставляя поджимать пальцы.
- Не могу, - признался Мирон, вяло отталкивая цепкие и настойчивые конечности. – Никак.
- Может, ещё? – терпеливо осведомился Охра.
- Да сколько можно? – простонал Мирон. – Я уже жопу стер!
Он попытался отпихнуть Охру, уперся ладонями во что-то бугристое и твердое, но Охра не сдвинулся, зато зашевелились загадочные бугры под горячей влажной бархатистой кожей.
- Мне надо пожрать, – проговорил Охра. – Или ты, или пойду добирать.
Мирон помолчал. Ему не хотелось отпускать Охру шляться в одиночку, тот мог увлечься и высосать кого-нибудь до смерти, но и порадовать Охру ему было нечем, возбуждение растаяло без следа и чужие прикосновения стали неприятными.
- Ладно, - сказал Мирон. – Доберешь… только аккуратно.
Он облизнул пересохшие губы и не удержал вскрика, когда Охра неторопливо вытащил все свои отростки. Мирон ни разу не видел, как они выглядят, но прекрасно ощущал, что именно Охра в него запихивает. Мирону хватало и слепого ощупывания, чтобы понять, что видеть Охру не стоит, если дорого душевное спокойствие. На ощупь Охра был… разным. Иногда казалось, что он податливый, а через секунду Мирон мог нащупать твердый хитин или влажную бугристую кожу, усыпанную острыми зубчиками, или гибкие длинные щупальца с цепкими присосками, или что-то почти эфемерное как дым…
Сперва Мирон завязывал плотную черную ленту на лице, ему так было спокойнее, но потом, когда они притерлись и научились доверять друг к другу, Мирон обходился без ленты и не открывал глаза без позволения Охры. Мирон, как никто другой, понимал, что дитя хаоса, которое он случайно вытащил из мира-между-измерениями, в своей настоящей форме никому не покажется хоть сколько-нибудь привлекательным, но Охре требовалось чем-то питаться, а Мирон ощущал перед ним вину за то, что ради научного любопытства выдернул это непостижимое создание из его родной среды.
В человеческой форме Охра оказался довольно приятным – и сознательным, и любознательным, с ним можно было договориться, и вообще он оказался неплохим другом, так что Мирон, даже если бы и мог отправить его обратно, дважды подумал бы, стоит ли это делать.
- Отстань, - попросил Мирон. – Слезь.
Над ним коротко и сухо затрепетало, лицо обдало горячим сквозняком, колокольчики громко звякнули, толстые и теплые липкие щупальца сползли по бедрам, напоследок чмокнув присосками по коленям. Охра, бодро шлепая босыми ногами по полу, убрал с подоконника книжку и закрыл окно.
Мирон сел, потирая лицо, и шумно вдохнул витающие ароматы – крепкий и сладковатый запах секса с легким привкусом дыма и железа, горький пачули и свежую типографскую краску.
Охра устроился на подоконнике, свесив волосатую ногу, и щелкал зажигалкой, пытаясь прикурить – совершенно голый и не тронутый загаром, с яркими зелеными волосами, дико торчащими во все стороны. Разноцветные татуировки, которые он набил в нижних кварталах, окружавших Университет, расплылись по коже неопрятными пятнами, медленно собираясь обратно в четкие рисунки. Охра тихонько ругался под нос и щелкал пустой зажигалкой, пытаясь выбить из нее искру.
Мирон не предложил ему свою помощь, он знал, что Охру чем-то необъяснимо очаровывают некоторые чисто человеческие ритуалы: ему нравилось есть вилкой и ложкой, он полюбил курить, пристрастился к татуировкам и серьгам и зачем-то коллекционировал очки, расчески и кроссовки. Мирон даже не пытался разобраться в загадочной натуре этого самостоятельного монстра. У каждого свои маленькие слабости.
- Мне пора идти, - проговорил Мирон, взглянув на почти пересыпавшиеся песочные часы.
Он с трудом сполз с кровати и наклонился за штанами, потом скривился и потер поясницу.
- Знаешь, вообще-то у меня еще две лекции впереди, - беззлобно проворчал Мирон, пытаясь найти чистую рубашку. – Скот!
Охра и бровью не повел, он наблюдал за поисками веселыми синими глазами и всем видом демонстрировал, что ему решительно наплевать.
- Постарайся без эксцессов, - попросил Мирон, застегивая мелкие скользкие пуговки розовой рубашки. – Понемножку, хорошо?
- Хорошо, - согласился Охра, протяжно выдохнув клуб густого дыма.
Мирон подошел к нему и жадно втянул дым ртом, покатал табачную горечь по нёбу, Охра дал ему затянуться своей сигаретой, потом вскочил и принялся неторопливо одеваться.
- Чем займешься? – поинтересовался Мирон, сражаясь с заевшими клипсами подтяжек для носков.
Охра пожал плечами.
- Может, погуляю по городу, - подумал он вслух.
- А ты успеешь вернуться до закрытия ворот? – усомнился Мирон.
- Нет, - грустно ответил Охра и поежился. – Значит, не погуляю…
По старой традиции, введенной невесть кем в незапамятные времена, ровно в полночь ворота Университета наглухо закрывались до первого луча солнца. Стоило щелкнуть большому латунному ключу – как на крепость, на все ее ярусы, башни и сады опускался невидимый и прочнейший защитный купол, отсекая любую связь с миром. Мирон и не подозревал, что эта изоляция распространяется даже на такую прочную, завязанную на крови связь с его личным демоном.
Однажды Охра, ушедший погулять по городу, не успел вернуться вовремя и провел ночь за куполом, где едва не рассыпался пеплом и дымом, и только чудом дожил до утра. Охра не распространялся, как ему это удалось, но до Мирона дошли жуткие слушки о найденных людях, выжранных изнутри, от которых остались только волосы да иссушенная кожа. Мирону и самому было плохо без Охры, так что с той ночи Охра не рисковал шляться, где попало.
- Зачем тебе в город? – заинтересованно спросил Мирон.
- Татуху добить, - ответил Охра, ухмыльнувшись игриво и зубасто.
Его пестрые татуировки уже вернулись в привычную форму, зеленые волосы потемнели, и с виду Охра выглядел как обычный человек, молодой аспирант лет двадцати пяти, зануда и профессорский любимчик. В Университете таких было пруд пруди, так что он ничем не выделялся.
- Завтра, - пообещал Мирон. – Мне и самому нужно в город.
Охра кивнул и натянул черную ветровку на голое тело. Он толкнул дверь профессорских покоев и едва не подпрыгнул от неожиданности, когда сверху, прямиком ему на голову, свалилось что-то живое, с длинным хвостом, юркнуло за шиворот, спрятавшись в капюшоне, и принялось оттуда громко шипеть.
- Что за?! - выдохнул Мирон, отпрянув в сторону.
Охра, выругавшись и извиваясь всем телом, кое-как выцарапал из капюшона небольшого коричневого зверька, ощерившего зубастую мордочку.
- Фамильяр моего брата, - с отвращением проговорил Мирон, уставившись на шипящего и визжащего мангуста, яростно дрыгающего в воздухе задними лапами. – Сверни ему шею.
- Твоему брату? - усмехнулся Охра. – Ты уверен?
Зверек будто понял, что ему грозит – он отчаянно дернулся, как-то исхитрился вывернуться и укусил Охру за руку.
- Вот ведь гадина, - улыбнулся Мирон, которого позабавил обозленный вид Охры.
Тот не боялся ни огня, ни яда, ни железа, ни, - уж тем более! - креста или чеснока, и вообще почти не ощущал боли, но разъяренный мангуст, который сумел вырваться и бросился Охре прямо в лицо, едва не оттяпав кончик носа, его явно взбесил.
Охра сгреб зверька ладонью и, кажется, собирался сломать позвоночник, но мангуст ловко и бесцеремонно нырнул в рукав его ветровки, вывалился сзади и шмыгнул вдоль стеночки, только его и видели.
Охра задумчиво посмотрел вслед сбежавшему фамильяру, потом встряхнул прокушенной рукой, на которой немедленно затянулись и исчезли ранки от мелких острых зубов.
- Что он тут делал? – подумал вслух Мирон.
- Шпионил? – равнодушно предположил Охра.
- В следующий раз изловлю и отправлю обратно в виде шкурки, - холодно проговорил Мирон, тут же представил, как наяву, расстроенное лицо брата и ощутил, что настроение неудержимо поползло вверх.
Охра промолчал, он уже принюхивался, к кому можно присосаться и подпитаться первоклассными эмоциями – гневом, отчаянием, завистью, ликованием, восхищением и всем остальным, что неистово бурлило в древних стенах Университета.
- Мне пора, - сказал Мирон, покрутившись перед большим зеркалом.
Он принялся неторопливо спускаться по каменной лестнице, но не услышал за спиной шелестящих шагов – Мирон обернулся и увидел, что Охры и след простыл, тот сбежал жрать…
- Приятного аппетита, - хмыкнул Мирон, подумав, что кому-то сегодня не поздоровится, Охра здорово проголодался.
Он спустился вниз, мимолетно здороваясь со студентами и раскланиваясь со знакомыми профессорами.
Из длинной солнечной галереи, крытой черепичной крышей и связывающей две башни Университета, раздался звонкий лай, а через секунду на Мирона налетела стремительная оранжевая пузатая пуля и врезалась ему в ноги с такой силой, что Мирон невольно пошатнулся.
- Здравствуй, Степа, - проговорил Мирон, наклонился и поднял пушистого и тяжелого корги на руки, морщась от щекотного прикосновения горячего собачьего языка.
Карма уперся передними лапами Мирону в грудь и полез целоваться, радостно лизал в губы и щеки, улыбался широкой собачьей улыбкой, блестя умными чайными глазами. Мирон жмурился, не пытаясь отодвинуться, он понимал, что у заколдованного Кармы, запертого в четвероногом теле, нет других способов поприветствовать и выразить чувства к любимому профессору. Мирону перед Кармой было стыдно, несмотря на все свои заслуги и возможности, он так и не смог помочь.
Он не успел спросить, куда подевался защитник – из-за угла вырулила высокая стопка толстых фолиантов, за которой едва виднелся фейский принц, как обычно мрачный словно туча, с подвязанными в пучок волосами и сигаретой, зажатой в зубах. Наверху книжной стопки опасно балансировал кофейный стакан, расплескиваясь из-под крышки.
- Карма, ты куда рванул? – спросил Локи, не заметив за книгами Мирона.
Он повернулся боком, увидел профессора и попытался ему кивнуть.
- Здравствуйте, Мирон Змеянович.
Зажженная сигарета выпала из рта и прокатилась по белой рубахе, оставив подпалины на рукаве. Локи машинально попытался поймать ее, и, конечно же, уронил стакан с кофе – тот брякнулся на каменный пол, крышка слетела, и содержимое щедро выплеснулось на желтые кеды Локи.
Мирон невольно закусил губу, проглотив смешок, Локи выругался, а Карма залился звонким лаем, в котором легко угадывался хохот.
- На поводок тебя посажу! - мрачно пообещал Локи, бросив на Карму недобрый взгляд.
Мирон поставил Карму на пол, подальше от липкой, стремительно остывающей лужи, Карма что-то коротко гавкнул и помчался дальше, деловитый и шарообразный, со смешно подпрыгивающей попкой, над которой жизнерадостно крутился хвост-пропеллер.
Локи кисло посмотрел ему вслед, деликатно опустил книги на солнечный подоконник и двумя скупыми жестами убрал учиненный беспорядок – он, как и все феи, не пользовался ни волшебными палочками, ни амулетами, в нем жила собственная магия. Потом с сожалением выкинул опустевший стакан в мусорную урну, прикурил новую сигарету и сжал губами, сердито выдыхая дым ноздрями.
Издалека донеслось нетерпеливое тявканье.
- Да иду я! – рыкнул Локи, подобрал книги, кивнул Мирону на прощание и поспешил на зов.
Мирон не видел никакого смысла спрашивать, не вспомнил ли Локи о своем волшебстве, если бы вспомнил – наверняка Карма не бегал бы на четырех коротких лапках.
Карму пытались расколдовать всем Университетом, даже выписывали заграничных специалистов по трансформации, когда именитые профессора наконец-то сдались и признали свое бессилие… но расколдовать Карму могла только фея, которая наложила на него заклятие, а проблема заключалась в том, что фей был пьян вдребезги и ничего не помнил. Древняя магия фей отличалась от другого волшебства, она базировалась на нерушимых условиях, а условия этого как раз никто и не знал.
Карму угораздило втрескаться по уши в худшего представителя народа фей. Неугомонный Карма доводил молодого принца до белого каления своими чувствами, навязывал ему свою дружбу, норовил прикоснуться к руке или дотронуться до бедра, даже Мирон, который мало интересовался жизнью своих студентов, был в курсе, что Карма сохнет по фее. Мирон, конечно, попытался мягко намекнуть Карме, что этот агрессивный, недружелюбный и замкнутый молодой человек Степе не пара, но тот предпочитал видеть в людях лучшее, и говорил, что Локи не такой плохой, каким его считают, и что он, Степа, непременно завоюет сердце феи.
Мирон не знал в подробностях, - да и никто не знал, - что случилось в тот вечер: возможно, Карма устал ждать и позволил себе лишнего, распустил руки или язык, или, может быть, он в очередной раз вывел Локи из себя шуточками – утром фейчик страдал от жесткого похмелья, а Карма проснулся очаровательной собачкой.
Родители Кармы, люди весьма влиятельные и уважаемые, были крайне недовольны тем, что отправили в Университет способного мальчика, а получили взамен дружелюбного симпатичного корги. На консилиуме, собранном профессорским составом, перепробовали все – Карма вертелся вокруг своей оси и три раза, и тридцать три, и триста тридцать три, после чего у него закружилась голова, и его стошнило яичницей, которую он слопал с утра; его заставляли прыгать через огненное кольцо, отпаивали освященной водой, посыпали кладбищенской землей, с его согласия ему даже прижгли лапку раскаленным железом… Карма громко заплакал от боли, и всем сделалось неловко.
Локи, бледный и хмурый, просидел весь консилиум в углу, мрачно наблюдая за попытками отменить колдовство, но когда от некромантов поступило предложение снять с Кармы шкуру и бросить в огонь, дескать, это должно помочь, если не убьет, конечно, Локи встал и красочно объяснил, что именно он думает про все эти идиотские предложения.
Тогда сообразили привлечь его – Локи, дыша перегаром, послушно целовал повизгивающего от удовольствия Карму в пасть, перешагивал и перепрыгивал через него, и даже согласился уронить на него слезу. С поцелуями и прыжками проблем не возникло, а вот заставить Локи заплакать было сложно – в конце концов он неохотно позволил ударить себя в пах и уронил целые две злые слезинки прямо на морду взволнованного Кармы. Не помогло даже это.
Когда все сдались и дельные предложения закончились, Локи, видимо, ощущая себя виноватым, предложил забрать Карму к себе, чтобы присматривать за ним.
Легкомысленный и хитренький Карма даже в заколдованном виде отлично устроился – он очаровывал всех дружелюбной мордашкой и ласковыми повадками, и всего за месяц ухитрился обзавестись такими полезными знакомствами, которые ему раньше не светили.
Карма беззастенчиво пользовался преимуществами своего нового облика, устоять перед обаянием корги, сидящего перед книгой с важным видом, не мог никто, и до ужасного случая, произошедшего в начале весны, Карма вообще не слезал с рук.
Единственным человеком, равнодушным к очаровательной собачке, был Локи – у него хватило чести и порядочности взять на себя ответственность за проступок, но он по-прежнему недолюбливал Карму и не стремился с ним общаться. Локи безразлично относился к тому, что Карма перепархивает из рук в руки и почти никогда у него не ночует, и потому, когда Карма пропал, Локи не хватился его.
Никто не хватился – супер-популярный Степа постоянно путешествовал по спальням и гостиным, обзаводясь новыми друзьями, и потому никто не подумал, что он в беде.
Когда Локи забеспокоился и принялся разыскивать Карму, тут-то и обнаружилось, что никто не видел Степу, рассвирепевший Локи перевернул весь Университет вверх тормашками и, наконец, обнаружил пропажу в каком-то забытом подвале под библиотекой. Псы-фамильяры загнали Степу в эту дыру и не выпускали несколько дней – несмотря на полностью человеческое сознание, физически Карма был привлекательной, - для псов, конечно, - самочкой корги.
Степа провел несколько кошмарных дней в стае и долго не мог после этого опомниться – Локи заботливо выпаивал его из пипетки и выносил на солнце, пытаясь хоть как-то вернуть ему интерес к жизни… потом Карма начал округляться, и стало понятно, что пребывание в подвале не прошло впустую. Им вплотную заинтересовались генетики и теоретики трансформации, но Локи затевал беспощадные драки, стоило ему услышать хоть словечко об умственно отсталой собачке в депрессии и положении, и плевать хотел на угрозу исключения.
У Мирона не было причин любить его, но он встал на сторону фейчика и своим авторитетом не позволил выгнать Локи из Университета, тем более, Карма боятся отходить от принца даже на шаг… но хотя бы всё меньше напоминал безвольную выцветшую апельсиновую тряпку, каким был во время кризиса.
Мирон задумчиво посмотрел вслед этой парочке и зашагал по галерее, подставляя лицо солнцу. На подвесном мосту между двумя башенками Мирон неожиданно встретил Витю, издалека углядев рыжеватые волосы, выгоревшие на солнце, и широченные плечи, обтянутые потрепанной кожаной курткой, щедро покрытой коричневыми и серыми заплатками.
Витя задумчиво рассматривал раскинувшийся перед ним морской пейзаж, то и дело обкусывая большущую булочку.
Витя редко появлялся в Университете – он странствовал по миру и всегда приносил интересные новости, он знал многих и многое из того, чему в Университете никогда не учили. Мирону было бы спокойнее, если бы настолько умелый заклинатель змей жил неподалеку, но Витя не мог сидеть на одном месте, его звала дорога приключений, и потому он появлялся ненадолго, рассказывал, что творится в далеких землях, и снова исчезал.
Мирон сперва обрадовался, но потом вспомнил, что Витя подружился не с тем, с кем надо, и у него испортилось настроение. Он подумал было пройти мимо, не поздоровавшись, но сам себя устыдил – это было несолидно и малодушно, и если бы брат узнал об этом, то мог бы подумать, что Мирону не все равно. Хотя Мирону было совершенно все равно! То, что у кого-то нет друзей, кроме мерзкого мангуста и не менее мерзкого невоспитанного ассистента, и потому кто-то ворует чужих приятелей – это совершенно не проблема Мирона, у него, как раз, было даже больше приятелей и знакомых, чем нужно!
Мирон решительно подошел ближе и протянул руку, чтобы прикоснуться к чужому плечу. Витя резко обернулся, - интуиция у него была звериная, он реагировал мгновенно, но с его образом жизни и специализацией иначе было и нельзя, - и широко улыбнулся.
- Змеяныч, - проговорил он и пожал протянутую руку.
Его спутник, молодой парнишка, которого Витя последнее время таскал за собой, умолк на полуслове. Витя, не глядя, впихнул тому в руки недоеденную булочку и утер ладони о несвежую серую футболку. Парнишка моментально сожрал объеденную булочку и нахально сверкал на Мирона зелеными глазами, дерзко выглядывая из-за Витиного плеча.
Мирон никогда не мог запомнить, как зовут мальчишку, но помнил, что Витя то ли выкупил его, то ли отбил у племени, которое собиралось принести полукровку в жертву местному божку плодородия.
Мирон не очень понимал, зачем Вите нужен спутник. Возможно, глухой ночью в чаще леса даже такому непрошибаемому типу как Витя бывает одиноко и хочется ощутить тепло дружеской руки. А может, он просто планировал сожрать парнишку, если наступят тяжелые времена, на это Витя тоже был способен.
Мирона мало заботили чужие странности, он пристально посмотрел парнишке в зеленые глаза, обрамленные густыми черными ресницами, и удовлетворенно хмыкнул, когда тот смущенно опустил взгляд.
- Какими судьбами? – поинтересовался Мирон. – Надолго?
- Не, - ответил Витя, сморщив нос. – Ты же знаешь, мы, деревенские, город не любим…
Он широко улыбнулся. Витя действительно выглядел как деревенщина – в тяжелых ботинках, заляпанных засохшей грязью, с потрепанным раздутым рюкзаком за плечами, с самодельными браслетиками от запястий до локтей на волосатых руках… и тем не менее, этот большой и неуклюжий Витя, с его круглыми совиными глазами и длинным носом, усыпанным бледными веснушками, сумел зачаровать даже Мирона.
Он не воспользовался своим преимуществом во вред, и никому не открыл чужую тайну, Мирон был впечатлен, но его то и дело подмывало выспросить – а пытался ли Витя зачаровать и второго брата?
- Будешь лекции читать? – спросил заинтригованный Мирон, который обычно приходил послушать, что рассказывает Витя, он знал, что такого не услышит больше нигде и никогда.
- Хуекции, - фыркнул Витя, отмахнувшись. – Скажешь тоже…
Он покосился в сторону и нахмурился, Мирон невольно улыбнулся, увидев, что подзабытого Витиного спутника окружили любопытные девочки-студентки. Тот пятился от них, нервно постукивая копытцами, и пытался увернуться, но они трогали его за длинный хвост и обвешанные серьгами уши, - наверное, никогда еще не видели в стенах Университета такого дурачка! - и дружно хихикали, увидев, как он смутился.
- Иди-ка сюда, - строго сказал Витя и поманил пальцем.
Парнишка кое-как вырвался из плотного кольца и юркнул Вите за спину.
- Ты бы оставил его поучиться, - задумчиво сказал Мирон. – Может, ему полезно будет…
- Знаю я, чему он здесь научится, - фыркнул Витя. – Опиум курить и в жопу ебаться!
Мирон, грешивший обоими занятиями, фыркнул, но не смутился.
- Мы здесь и сложной магией занимаемся, знаешь ли, - миролюбиво сказал он.
- Туповат мой Федька для сложной магии, - пожал плечами Витя.
Парнишка вздрогнул и посмотрел на него с обидой, но промолчал и опустил потемневший взгляд.
- Я тебя на минуту оставил! – прошипел Витя, обернувшись к нему. – Почему с тобой всегда приключается всякое?!
Мирон растерянно заморгал, ощутив внезапно накатившую сильную сонливость – Витя злился не на него, и разговаривал не с ним, но его шипение как-то удачно входило в резонанс с самим Мироном и усыпляло слету.
- Ладно, пойду я, - торопливо проговорил он, с трудом сдержав зевок. – Ты напиши мне, я приду послушать твои байки.
- Ага, - ответил Витя, перестав злобно пялиться на Федю. – А братан твой где?
- Понятия не имею, - процедил Мирон. – Разве я сторож брату своему?
Витя ухмыльнулся.
- А, ну да, - кивнул он. – Я и забыл, что вы не ладите.
- Я вообще плохо лажу с самовлюбленными идиотами, - ровно ответил Мирон, надеясь, что не раздувает ноздри, как змея. – Мне пора.
Он пошел своей дорогой, но у лестницы обернулся – Витя что-то выговаривал парнишке, сгреб за загривок и пригнул к себе, другой рукой накручивая ухо, тот нервно хлестал себя хвостом по ногам и пытался попятиться, но Витя не давал ему сделать и шага назад. К лекторию Мирон подошел в паршивейшем настроении, так и чесались кулаки съездить кому-нибудь по шее… брату, например.
Он не ответил на приветствия студентов, хотя обычно любил с ними общаться, его раздражало и солнце, пробивающееся в узкие окошки-бойницы старой башни, расчертившее доску полосами, и медлительные шумные студенты, которые долго рассаживались и перешептывались.
Мирон прошелся перед первым рядом столов и подумал было дать внеплановую контрольную, просто чтобы насладиться чужими страданиями, но потом смягчился – студенты смотрели на него с нетерпеливым ожиданием и интересом, а Мирону всегда нравилось ощущение чужого пристального внимания.
К нему, конечно, всякие студенты приходили, но обычно набивалась полная аудитория действительно заинтересованной молодежи, им хотелось услышать, что он может рассказать и показать... да и вообще, Мирону нравилась компания молодых, с горячей кровью и блестящими от юного задора глазами. Их неудержимая энергия и его самого наполняла почти забытой молодостью.
- Ну что, ребятки? – спросил Мирон, когда студенты перестали шушукаться и полностью сосредоточились на нем. – Сегодня мы поговорим о последствиях неразумных решений… и я вам кое-что продемонстрирую.
По аудитории пронесся заинтригованный шепоток, Мирон улыбнулся, заметив, что абсолютно завладел их вниманием. Он оглядел любопытные лица и удовлетворенно хмыкнул.
- Поднимите руки, кто уже пытался кого-нибудь призвать? – спросил Мирон. – Давайте, не стесняйтесь, не скромничайте.
Он скептически вскинул бровь, заметив меньше десятка поднятых рук.
- В годы моей юности мы все пытались призывать до официального разрешения, - сказал он с улыбкой. – А вы-то что? Получилось что-нибудь?
Студенты отрицательно замотали головами. Мирон, в принципе, так и думал, что ничего толкового у них не получится… мало у кого получалось.
Светловолосый студентик с первого ряда, с умным лицом образцово-правильного отличника-зануды, поднял руку и проговорил с недоуменным удивлением:
- Но, Мирон Змеянович, все знают, что это опасно!
Он почти нервно поправил челку.
- Нам запрещено заниматься призывом до четвертого курса.
Мирон помолчал.
- Ну, нам-то, конечно, тоже запрещали, - признался он. – Но всем было любопытно, и потому на запреты клали хм-м-м… папирус. Правда, возможно, именно поэтому до нашего выпуска дожила, в лучшем случае, треть.
Он ждал, что студенты засмеются, но они не поддержали шутку, Мирон незаметно вздохнул, ощутив глубокое разочарование.
Правильные они, эти современные дети, законопослушные, всё у них разложено по полочкам… Они не полезут на вершину башни собирать звезды безлунной ночью, не станут чертить пентаграммы солью, и, уж конечно, не отправятся в леса искать цветы папоротника. Зачем так напрягаться? Папоротник можно купить в лавках при Университете, как и мерцающие звезды в жаростойких колбах. И незачем ползать по полу, пачкаясь в пыли, ведь профессор Мирон Змеянович покажет и научит, разжует и в рот положит.
Куда исчез дух авантюризма?! Нынешние детки, поколение стерильных, гладко причесанных магиков, не пойдет путем проб и ошибок, путем смертельного риска и азарта, зачем им это, если всё колдовство давно продается за золото и описано в учебниках?
- Молодцы, - сухо сказал он, кивнув тем студентам, которые хотя бы попытались. – Призывы действительно опасны и могут закончиться неописуемыми мучениями и смертью, и я, конечно, вас официально порицаю, но и горжусь тем, что вы хотя бы попробовали…
Светловолосый студентик поморщился, покоробленный такой гибкостью взглядов, Мирон мило улыбнулся.
- Прежде чем изложить теорию, я хотел бы рассказать о рисках, - проговорил он и оперся бедром о стол.
Задница, которую терзал Охра, отозвалась тягучей болью, Мирон едва не выругался от неожиданности.
- Как вы прекрасно знаете, за границами нашего мира можно встретить не самых приятных существ, - проговорил он, сходу переключившись на преподавательский тон. – Впрочем, никто из нас тоже не обрадуется, если к нему в ванную вломится незнакомый хмырь с волшебной палочкой наперевес!
Студенты хохотнули.
- Большинство попыток призвать создание из иного измерения оканчивается ничем, - сказал Мирон, пожав плечами. – Иногда что-то действительно призывается, иногда… призывается больше, чем хотелось бы, и заканчивается хуже.
Он помолчал.
- Я научу вас, как это сделать, - наконец, сказал Мирон. – Но каждый из вас должен осознавать риски, призванное создание – это ваше оружие, а к оружию следует относиться предельно серьезно.
- И вам удалось призвать что-нибудь, Мирон Змеянович? – пискнула крошечная блондиночка с галерки.
- Да, - честно ответил Мирон. – Это стоило мне жизни.
Студенты притихли, но Мирон не собирался пояснять.
- Пожалуй, я продемонстрирую вам, что именно может явиться из портала, - задумчиво проговорил он. – Тогда вы будете понимать, насколько я серьезен.
«Охра? - позвал он. – Можешь устроить небольшое представление?»
Охра тут же отозвался – представления он любил, только и ждал случая покрасоваться.
В аудитории резко потемнело, окошки заволокло темным дымом, воздух сгустился, студенты начали оглядываться, кто-то нервно ойкнул. Мирон с любопытством наблюдал за ними, испытывая что-то вроде снисходительной жалости – эти сытые детки не понимали, в какой опасности находятся, и только светловолосый раздражающий мальчик с первого ряда, к удивлению Мирона, не пялился в потолок, открыв рот от удивления, а неуверенно создал яркий желтый огонек, который дрожал на его трясущейся руке.
Мирон одобрительно улыбнулся, заметив, что и другие, хоть и не такие сообразительные студенты, последовали его примеру. Мирон знал, что далеко не все существа, живущие между мирами, боятся света – у некоторых и глаз-то нет, они и не представляют себе, что такое свет, но лучше сделать хоть что-то, минимально себя обезопасить, чем стучать зубами и писаться в штанишки.
Воздух наполнился шуршанием и шелестом, скрежетом песка и низким глухим гулом, далеким барабанным боем и едва уловимыми всхлипами флейт. По стенам поползли черные маслянистые разводы, влажно и удушливо запахло древесиной, прогнившей насквозь и поросшей грибами и плесенью.
Мирон вовремя зажал уши – на лекторий опустилась непроглядная тьма, и тут же студенты заорали хором. Слабые желтые огоньки растаяли во мраке, из мглы вылетел стул, чуть-чуть разминувшись с головой Мирона, под ноги ему плеснулось что-то черное, визг, взвинтившись до ультразвука, болезненно ввинтился в череп.
«Достаточно, - сказал Мирон, игнорируя хаос, грохот и дикие вопли. – Спасибо»
- Обращайся, - сыто промурлыкал на ухо Охра, нажравшийся эмоций под завязку.
Он исчез моментально, растворился в воздухе, забрав с собой и мрак, и ужасы, что в нем прятались.
Мирон самодовольно оглядел разгромленную аудиторию – перевернутые столы и разбросанные вещи, разбитые стулья, забрызганный чернилами пол и зеленых от пережитого страха студентов. Кто-то истерично рыдал, кого-то тошнило, кто-то валялся в обмороке. Светловолосый студентик сидел на полу, почти у ног Мирона, с белым от шока лицом, и смотрел перед собой остекленевшим, остановившимся взглядом.
- Щупальца! - тихо и полубезумно бормотал кто-то, не в силах успокоиться и заткнуться. – Снимите! Снимите их с меня! Пожалуйста!
- Он пожирал детей своих… и извергал обратно… - шептали в другом углу сквозь рвотные позывы.
- Глаза повсюду, - стонали на галерке. – Глаза повсюду! Они смотрели на меня!
Светловолосый студентик наконец-то опомнился и поднялся, вцепившись Мирону в руку. Он, кажется, до конца не пришел в себя… Мирон заметил, что на его ухоженных гладеньких ладонях распухают некрасивые круглые ожоги. Хорошо хоть, что этот умник только себя ранил файерболами, а не запустил кому-нибудь в голову!
Мирон покачал головой, испытывая глубокое внутреннее удовлетворение. Он мог бы сто раз повторить насколько опасны призывы, насколько опасны существа, которые таятся за тонкой границей измерений, насколько осторожным нужно быть, когда занимаешься подобным… но лучше один раз показать, чтобы запомнилось на всю жизнь.
Он деликатно отцепил от себя трясущегося умника и принялся приводить лекторий в порядок: столы дрогнули и вернулись на место, канцелярская утварь взлетела и рассыпалась по пеналам, тетради зашелестели и улеглись на столах, лужи пролитых чернил и рвоты бесследно испарились.
Взъерошенные студенты кое-как расползлись по своим местам, утирая слезы и сопли; беспамятных привели в чувство, светловолосый умник шипел от боли и дул на ладони, Мирон подумал было сотворить для него ледышку, но потом решил, что раз мальчик такой умный, то прекрасно справится сам. Рафинированным деткам полезно получить щелчок по носу и уронить пару капель крови, это подготовит их к взрослой жизни, где не будет могущественного волшебника, который их подстрахует.
- Один мой знакомый маг случайно призвал тень из иного мира, - сказал Мирон, оглядевшись и убедившись, что все расселись по местам. – Ему пришлось сбежать на край света, чтобы избавиться от нее. Ну что ж, давайте начнем занятие...