Work Text:
Цесареград — тяжелый город. Многие думают, дело в природе: тучи, дождь, сырость почти круглый год, кроме зимы. Зимой в Цесареграде снег да пурга.
Но к северу от Цесареграда и холода держатся дольше, и зимний мороз до костей пробирает, а ночь длится много месяцев. Опасные, суровые это земли, но все же жизнь там течет свободнее, проще, и как бы ни был холоден воздух, дышится им легко.
Есть и края, где дождь льет и льет, будто небо окончательно разозлилось на землю и хочет уничтожить ее, но все же ливень заканчивается, солнце снова выходит на небо, чтоб высушить и лачуги, и крыши дворцовых башен, и шкуры зверей, и отсыревшие человечьи одежки.
Не сказать, чтоб солнечных дней не было в Цесареграде никогда. В конце лета и начале осени солнце, бывает, задерживается на небе надолго, дожди слепнут, коты и собаки лениво лежат на самых теплых местах. Люди ходят в летних платьях, хотя и не забывают прихватить с собой плотные теплые плащи. Но не о погоде речь.
Город люди делают, — ну, не только люди, конечно, а все жители Цесареграда делают город тяжелым. Всякий, кто родился среди этих каменных построек, с детства ходил по узким улицам, усвоил: жизнь нелегка, даже если идешь ты праздно, с пустыми руками. Ты сам — камень, ребенок мостовых и стен, и после смерти камни заберут твою душу.
Петер понимал это так.
Сам он попал сюда около года назад. Сначала поселился в Старом посаде среди приехавших работных. Те, в основном, копали новые каналы и закапывали старые, мостили улицы новыми камнями и разбирали остатки старых, неведомо кем проложенных дорог. То есть, Петеру это было еще как ведомо, но он помалкивал и от дорог держался подальше. Не то, чтобы эти булыжники жгли ему пятки, как в сказках, но на древних дорогах Петеру всегда бывало неуютно. Когда-то, давным-давно, его предки и Старшие ладили, и между ними не было вражды, но те времена ушли. Ушли отсюда и Старшие, только вот немного камней оставили.
Петер держался подальше от дорог, лошади — подальше от Петера: косились на него с опаской, фыркали, нервно дергали ушами. Сначала работным было наплевать, потом и они стали коситься с подозрением. К тому времени Петер уже нашел себе новое место. Теперь он помогал рыбному торговцу грузить рыбу, возить рыбу, и так ей провонял, что даже брат родной не различил бы его запах. Ну, так говорят, а то мог бы и различить, если бы брат остался жив. Сейчас уже и не проверишь.
Если сравнить с недавней жизнью в Старом посаде, дела будто и наладились: работа не такая уж трудная, теплый угол при лавке, гроши, еда. От прочих наемных работников из деревень Петер ничем не отличался, разве что оказался чуть выносливее и бегал быстрее. Особого внимания он не привлекал и был рад, думал, что теперь заживет без опасений. Но в начале весны случилось кое-что.
В большом городе, тесном, шумном, каменном, с тысячами сводящих с ума запахов, тысячами обманных звуков, отраженных от стен, Петер не сразу понял, откуда идет опасность. Он чувствовал смутное присутствие кого-то — или чего-то — недолжного в столице, но стремился держаться подальше и не думать о том, что не можешь сразу назвать по имени.
Слово прозвучало негромко, будто всем показалось, но его подхватили и разнесли по бедным улочкам, окрестностям мануфактуры, по пристаням — всюду, где поселились беженцы-дражанцы, недавно и давно прибывшие иноземцы, местные саравы и разная голытьба. Петер голытьбой себя не считал, но, как пришлый, немедленно навострил уши.
— Облава!
Слово было на дражанском, но Петер понял его по неслышным для людей призвукам в начале и в конце, по общему нехорошему оживлению. Облава — от нее Петеру удалось уйти однажды и добежать до самой столицы, единственному из всего семейства. И вот она здесь.
— Кого ловят?
— Да Разорванный знает, колдунов дражанских, что ли…
Петер было решил, что его это не касается. Торговец рыбой жил в приличном доме, сам — как есть остландец белобрысый, хоть и с черными глазами, как у его саравских предков. Петера знают как мужика приличного, хозяйского работника — если и вспомнят, что приехал недавно, то дражанского колдуна в нем не увидит никто. Он с пустой корзиной поспешил в лавку мимо ряда мелких торговцев-оборвышей и вдруг остановился, как на стену наткнулся: из дома с давно заколоченными ставнями донесся до него удушливый запах, перебивающий даже рыбный аромат: тухлое человечье мясо и кое-что еще, очень, очень опасное. Смертельное. Вдобавок оттуда же донесся вдруг вой, и был в нем и ужас, и угроза, и эхо тоски, неведомой смертному. Был этот вой такой высокий, что люди на улице его и не различили, лишь один молодой парень вдруг сморщился и почесал ухо, и ребенок саравской торговки заплакал. Оглядевшись в ужасе, Петер напомнил себе: он один понял, что сейчас случилось, и не годится ему стоять столбом и пялится на заколоченные окна. Тем более в такой недобрый час. Некоторые торговки уже спешно собирали рыбу в корзинки и бадьи, чтоб сбежать от греха подальше — если гвардейцы не найдут дражанских колдунов, то явятся сюда. А ведь явятся!
Петер вдруг понял, кого ищут на самом деле. Того, вернее, ту, что прячется в старом доме. «Не моя это печаль,» — заключил он. Той, что в доме, он не поможет, а на себя беду навлечет. Да и защита для таких случаев на дом наложена — они такое умеют, они знают, как — даже придворные маги не подкопаются. А вот ему, волколаку без семьи и племени, лучше убраться отсюда как можно скорее, забиться в уголок кладовки, где поселил его лавочник, и нос на улицу не высовывать до завтра, до тех пор, пока хозяин сам не велит отнести кому-то рыбу, и никак уже нельзя будет отвертеться.
Петер поднял корзину на плечо так, что она закрыла ото всех половину его лица, и зашагал в лавку быстро и бесшумно, стараясь не привлекать лишнего внимания. Свернул за угол, обогнул стаю сбежавших с занятий студентов. Кто-то из них фыркнул ему вслед и выкрикнул дразнилку: запах не понравился. Что ж, может и гвардейцы побрезгуют связываться, если вдруг встретятся по дороге. Хотя с чего бы им втретиться: вот уж за углом и лавка, а дражанцы в другой стороне поселились. Времени, чтобы укрыться, хватает.
Петер шел вроде бы легко, но на сердце давило, будто теперь и он обзавелся собственным камнем. Вот и стал настоящим столичным жителем! Хотя зачем врать: не здешний это камень, не здешняя печаль и вина. Те, кто с детства ходят по этим узким улицам, уже носят в себе тяжесть. Но нет в окрестностях каменоломен, и в былые времена для строительства города Цесарей везли камни со всей страны. Так и теперь всякий вновь прибывший привозит камень с собой.