Work Text:
Последние приготовления закончили раньше, помятуя о любви Барона к неожиданным появлениям. До настоящей даты возвращения хозяина замка оставалось ещё несколько дней, и все забились по углам в нервном напряжении, гадая, что преподнесёт им крутой нрав Барона, победоносным маршем прошедшего от северных до западных границ.
Беспокойным был и Шут. Всё шатался по крепостной стене, позвякивая бубенчиковой шапкой, да поглядывал тревожно в сторону тракта. Никто из прислуги, с сожалением косящейся на обычно веселого паяца, не догадывался, что внутри у Шута свернулось что-то сладостно-щекотливое, заставляющее ноги беспокойно бродить, а руки подрагивать.
Они не виделись полгода. Барон никогда писем ему не писал, о похождениях господина простой люд узнавал из запаздывающих сводок новостей, а потому, когда слухи из столицы доходили до их окраин, времени проходило немало.
Барон должен был вернуться со дня на день, и Шут, не раз в мыслях представляющий эту встречу, думает, что сойдёт с ума от ожидания.
И всё равно он оказывается не готов к тому, что одним из первых увидит в жарком закатном мареве поднятой дорожной пыли возвращающийся отряд.
Он замирает, до рези в глазах вглядываясь в даль, и одновременно хочет метаться из стороны в сторону, но тело наливается свинцом, и изощрённая пытка недоверчивой, испуганной радости не даёт вздохнуть.
Он вернулся.
Замок проходит в движение, наполняется суетливым гамом, слуги снуют по коридорам, в трапезной накрываются столы — всем известно, что вернувшийся с победой Барон предпочитает пировать с солдатами в тот же день, чтобы потом отбыть на заслуженный покой.
Оглушенный Шут, вернувшийся под прохладные своды, больше мешается под ногами. Народу сейчас не до смеха, и это хорошо, потому что шутки застревают в горле, непослушные колкому языку.
Когда отряд, наконец, въезжает в крепостные стены, Шут, среди прочей толпы, набивается во встречающих. Что-то в нём требует его увидеть и боится это до замирания бешено стучащего сердца.
Барона нет во главе процессии. Кавалерия, гарцующая обычно, тащится, едва переставляя разбитыми лошадиными ногами. Капитан (бывший плотник, выслужившийся перед Бароном в своё время), отдаёт первые команды на расквартировку. Он заметно припадает на одну ногу, когда спешивается, и выглядит потрёпанным не меньше, чем простые солдаты. Барон тоже никогда не будет прятаться за спинами своих людей, и с каждой секундой Шуту становится всё тревожнее: отчего же во главе отряда его нет, неужто ранили так, что сил нет въехать в крепость первым?
Когда терпения не остаётся вовсе, и Шут готовится броситься командиру на перерез, чтобы выспросить обо всём, распустившиеся по команде «вольно» солдаты вдруг вытягиваются в струнку и тянут ладони под козырьки. Сам командир зеркалит их жест с видом невероятно уставшим.
— Вольно, черти! — рявкает знакомый голос, от которого внутри всё сладко сжимается и окатывает холодной волной облегчения потроха, — высечь бы идиота, который ковал Меригуана. Потерять подкову в воротах двора, вот позор.
Жив. Шут сутулится ещё больше и кусает подрагивающие пальцы, чтобы заглушить судорожный выдох. Несмело он поднимает глаза и даже привстаёт немножко на мысочки, чтобы разглядеть Барона получше. Он осунулся и будто бы постарел, голос стал ниже. Шут почти уверен, что раньше седина не так заметно проглядывала в отросших волосах. Дыхание сбивается, и сил, чтобы остаться на месте, нужно гораздо больше, чем чтобы сдвинуться, потому что Барон вдруг оборачивается на толпу зевак и за мгновение до того, как разгоняет их грозным окриком, смотрит ему прямо в глаза. У него, Барона, всё такие же невозможно голубые, пусть и подёрнутые поволокой усталости.
— Ну? Что встали, остолопы, вам заняться больше нечем? Так я плетей отсыплю, чтобы перебрали!
Толпа приходит в движение, все спешат по своим забытым делам, и замешавшийся Шут, очнувшийся позже всех, а потому теперь нелепо торчащий один перед дезорганизованным войском, готов поклясться, что перед тем, как возмущенно вскинуть брови, Барон ему подмигивает.
С сердцем трепещущем по-девичьи, как бывает только во всяких романах, читанных им в библиотеке, Шут несётся во дворец.
Каким бы великим ни было желание, он не навещает Барона у него в покоях. В голове робким ручейком звенит: «Не забыл, не разлюбил», и Шут ждёт их встречи на пиру, чтобы ещё раз подтвердить свои догадки.
Сам того не замечая, для вечернего пиршества он выряжается по-особенному, ярче чем обычно. А перед тем, удушливо краснея, долго и внимательно обтирается влажной ветошью, ёжась от ощущения холодной воды, стекающей по позвоночнику.
Думать о том, зачем он это делает — ещё хуже, но картинки-воспоминания неумолимо появляются в голове.
Перед отъездом Барон был необычайно ласков, даже позволил ему остаться ночевать в его покоях. Шут омывает плечо и ему вспоминается весомая хватка пальцев. Завороженный, он ведёт тряпкой дальше и не может не представлять, что это шершавая ладонь, скользящая всё ниже и ниже.
Низ его живота напрягается, и Шут закусывает губу, удерживая непрошенный судорожный вздох. Горячее желание, мучающее его, не находит выхода. Руки беспокойные, он тянется к своему естеству и тут же отдёргивает пальцы, несмотря на наслаждение, прострелившее от прикосновения к основанию члена.
Будет интереснее, если первым его коснётся Барон.
Шут жмёт холодную тряпку ко лбу, чтобы убрать стыдливую красноту, и продолжает собираться.
Когда он спускается в трапезную, празднество уже разгорается. Кружки наполняются не в первый раз, поднимаются тосты за победы. Веселые, быстро пьянеющие от усталости солдаты легко подхватывают его шутки, и Шут от срамных мыслей почти отвлекается, увлеченный декламированием дурных стишков-прибауток.
Голос уже хрипнет, и, улучив свободную минутку, он пытается улизнуть в людскую, чтобы промочить горло, когда кто-то, крепко схватив его за воротник, дёргает за ближайшую портьеру. Шут и возмутиться не успевает, как оказывается прижат к широкой груди.
Ему не нужно вглядываться в лицо, чтобы догадаться, кто это. Он перестаёт вырываться, но и ближе не притирается, хотя родной запах влечёт ткнуться в шею и без пыток выдать, как скучал.
— Всё паясничаешь?
— Так работа такая, Ваше Сиятельство, — теплая, широкая ладонь опускается ему на талию, и Шут вздрагивает. Глаза, наконец, привыкают к темноте. Барон раскраснелся от алкоголя, на его губах играет жадная ухмылка. От одного только взгляда, внимательного, требовательного, щекотка пробегается цепучими коготками по коже.
Шут судорожно тянет носом воздух.
Лучше не становится: Барон пахнет пивом и мылом, чуточку мускусом и дорожной пылью с ещё влажных волос — собой.
— Каково тебе тут жилось без меня? — с талии горячая, широкая ладонь скользит выше по складкам парадного костюма, пальцы пересчитывают рёбра.
Шут почти уверен, что у него начинается горячка.
— Плохо, Ваше Сиятельство, — признаётся он будто кается, — скучал, мочи нет.
И, отбросив всякое сомнение, он сутулится ещё больше, чтобы ткнуться Барону в манящий сгиб шеи.
— Гаврила, — губы Барона касаются его уха, и Шут, отзываясь на имя, тихонько всхлипывает.
— Стонешь как баба, — насмешливо шепчет Барон перед тем, как с оттяжкой лизнуть горячее, покрасневшее от стыда ухо, — мне нравится, но будь потише. Ты же не хочешь, чтобы солдаты тебя услышали, а?
Шут, поплывший под уверенной рукой, от стыда последние здравые мысли растерявший и слышащий только рокот голоса Барона, замирает и забывает дышать. Конечно, там ведь, меньше чем в двадцати шагах от их портьеры, всё ещё празднуют свою победу солдаты. А они тут…
— Ваше Сиятельство, идёмте в покои, — ни на что, впрочем, не надеясь, шепчет Шут, не скрывая предвкушенческой дрожи в голосе.
— Я не могу оставить своих людей в этот торжественный момент, Гаврила.
Его имя на губах Барона делает с ним что-то невероятное. Как и руки, теперь уже две, обхватившие его под зад, и сжимающие половинки в горстях. Шут теряет равновесие и невольно полностью ложится грудью на грудь Барона. Барон добродушно посмеивается и запускает ладони под кафтан. От контакта коже к коже становится совсем дурно.
— Ждал меня, а? Знаю, что ждал. Молодец, заслужил похвалу.
Крупное колено, ввинченное между его ног, прижимает его полу возбужденное естество к животу, и всё, что успевает сделать Шут — дернуть руки ко рту, чтобы зажать его. Стон выходит глухой и придушенный. Барон гладит его по голове.
— Тише, Гаврила. Постарайся, ну же. Или ты не слушаешь моего приказа? — ладонь в волосах, обманчиво ласковая, становится пыткой, когда Барон сжимает её в кулак, больно стягивая пряди. Задохнувшийся от покалывающей, горячей боли, Шут подаётся вверх и тут же снова вперед, потому что Барон снова потирается коленом о пах и восхитительное давление заставляет его метаться. Шут распахивает рот, загнанно дышит, но остается беззвучен.
Барон строг, но справедлив. Послушание вознаграждается: сухие, обветренные долгими странствиями и лишениями губы находят губы Шута. Барон всегда целуется напористо и кусаче, жмёт щекотно язык к небу, оттягивает губами его нижнюю губу и крепко сжимает его челюсть в пальцах.
Нашедший опору, Шут, сам по Барону оголодавший сверх меры, лезет ему под одежду. Шнуровку на штанах уже давно с закрытыми глазами расшнуровать может, но тут же получает по рукам.
Обиженное нытьё Барон сцеловывает с его губ, успокаивающе сжимает бедро.
— Потерпи, Гаврил. Пока нельзя. Какой же ты красивый, чёрт тебя дери.
— Чертям не дам, Ваша Светлость, а вот ва-ах-ам…
В паху завязывается тяжелый, приятный узел. Шут сам не замечает, что начинает мелко дрожать, зато чувствует, как там, внизу всё напрягается предвосхищающе. Ему нужно ещё чуть-чуть, касание, трение, что угодно, чтобы…
Барон отстраняется.
— Нет, Ваша Светлость, я же, да как же это! Совести у вас нет! — задыхаясь лопочет Шут. Барон таким панибратством, кажется, ничуть не обиженный, смеётся глухо и нежно, жмёт ладонь к его разгорячённой щеке.
— И не смей там себя касаться. Вечером придёшь ко мне в покои. Дашь мне, как не дал бы чертям. А пока нам обоим надо… развлекать толпу.
Барон оправляет одеяние, приглаживает волосы и выскальзывает из-за портьеры, оставляя Шута одного. Теперь уже он жмётся к стене, спиной чувствуя, что она еще хранит тепло широкой Бароновской спины. Когда он отдышится, первым делом он всё-таки проберется в людскую, чтобы напиться вина вдоволь. Для храбрости, чтобы по возвращении в зал объявить на потеху:
— Дорогие гости! Передаю кухаркины пожелания! Вино дохлёбываем и уё…