Archive of Our Own ^beta

Арсений откидывает голову. Закатывает глаза. Ресницы у него мелко дрожат, а губы он сжимает и разве что не прикусывает. Зубы оставляют следы и ранки. Зачем добавлять гримерам лишней работы.

Антону на свои губы и на то, как они смотрятся в кадре, чистосердечно плевать: пока он как может старается сохранить ритм, силу и скорость, но при этом не сорваться в поспешный оргазм, зубы то и дело цепляют нижнюю.

Здорово бы помогло на Арсения не смотреть. Как он зажмурить глаза и все, или, вот, спинка кровати — тонкая ведь работа: литые железные прутья, лакированные и гладкие, за которые Арсений прямо сейчас протягивает руки, оплетает их пальцами, крепко сжимает — так, что белеют костяшки, — и больше спинка кровати не отвлекает, а делает только хуже.

Антон отцепляет Арсения от спинки, не обращает внимания на робкий вопрос, похожий на что ты делаешь?, который обрывается на мелком — что... — и заканчивается низким стоном.

Антон отлично знает, что делает.

Он давит на запястья так, что их косточки — тонкие, узкие — остро зарываются прямо в ладони, и вжимает руки по бокам от взлохмаченной головы.

Он наклоняется ниже, все-таки сбивает и ритм, и силу, заставляет Арсения еще ближе к груди прижать свои же колени; будто в уплату за сорвавшийся ритм входит глубже, на что Арсений отвечает уже почти чистым всхлипом.

— Давай, — подначивает Антон прямо в ухо, сжимает запястья сильнее. В ответ Арсений выгибается в пояснице; напрягается его шея. — Ты же умеешь без рук, Арсюш.

— Сильнее.

— Что? — Антон губами находит губы.

Арсений разлепляет зажмуренные веки, ресницами тянется вверх. Взгляд у него смазанный, расфокусированный, глаза явно готовы вот-вот закатиться обратно.

Антон бы в такие смотрел и смотрел.

— Возьми сильнее, — повторяет Арсений и жмет колени ближе к груди, насаживается плотнее, так, что очередь Антона жмуриться.

Так и жмурясь, он срывается в быстро и сильно. Арсений и правда был совсем близко. Вот он еще ниже запрокидывает шею, остро дергается его кадык; вот он вокруг члена сжимается так тесно, что Антон почти спотыкается, а перед глазами сыплются искры будто от сварки. Вот Арсений всхлипывает и стонет, все-таки кусает свои же губы; вот он, с руками так и зажатыми в кулаках, ни разу не прикоснувшись к члену, кончает.

Охуеть.

Антон удивляется каждый раз как в первый. Как можно вот так вот взять — и кончить всего лишь от члена внутри. Да еще и сделать это так, как Арсений: от удовольствия растерять все кости и сухожилия, оставить для Антона только губы и звук, под конец какой-то почти что шепот, которым то ли о чем-то просят, то ли со всем подряд соглашаются.

Чем конечно же совершенно не помогают. Антон и так уже минут пять едва держится, а Арсений даже после оргазма все еще тугой и узкий. А еще размякший весь, шепотом в губы доскуливающий. Поэтому остается с силой в него последние несколько раз толкнуться, а потом упасть сверху и повторить уже вслух:

— Охуеть.

Арсений в ответ невнятно мычит, приходит в себя, ворочается, но Антона сталкивать не торопится. Говорит только:

— Прилипнешь же.

И правда. Антон скатывается сам. Арсений тут же из стороны в сторону гнет шею, опять сжимает стальные прутья, но на этот раз сознательно — сжимает и всем телом тянется вниз, растягивает спину, а затем наваливается сверху.

Любопытно спрашивает:

— А что охуеть?

— То, как ты это делаешь, — отвечает Антон.

— Так впечатляюще трахаюсь? — поднимает брови Арсений. — Сам удивляюсь, Шаст. Этот талант проснулся, когда мне исполнилось семнадцать, я тогда…

Антон накрывает его рот ладонью и плотно прижимает, так что конец истории походит на нечеткое бу-бу-бу.

— Все сказал?

Арсений глазами смеется и кивает, но Антон научен жизнью и опытом и руку убирает не сразу.

— Ну так а что я делаю-то? — спрашивает Арсений, наконец-то освободившись.

— Даже не прикасаешься к себе, чтобы кончить.

— Да я вроде не каждый раз, — он пожимает плечами и скатывается на пол. Добавляет уже у двери: — По настроению как-то бывает.

В душе расходится и шумит вода. Антон тоже цепляется за спинку кровати и тянется, выгибаясь наверняка не так по-кошачьи гибко, как умеет Арсений, но это никогда и не было соревнованием.

За окном насупленно и серо, будто небо случайно закатали в асфальт. Антон все еще тянется в разные стороны, пока следит за потоком машин. Высматривает, есть ли сразу за домом пробки, а потом за Арсением идет в ванную.

— Но я все равно не понимаю, как у тебя получается. — Он почесывает подбородок, оценивая, надо ли бриться. — Это же почти невозможно.

Вода шумит и шуршит о шторку. Арсений за ней отфыркивается, а потом вместо ответа напевает:

— Все невозможное возможно знаю точно.

Антон морщится — фальшивит Арсений ужасно, а еще совсем не умеет петь высоко, — а затем тут же усмехается — не то что стонать. Стонать у Арсения получается как надо. Ни одной неправильной ноты.

— А вообще, — говорит Арсений, который всю эту мимику из-за шторки пропустил, — и правда само получается. Это же с точки зрения физиологии даже объяснимо, Шаст. Постоянное трение о…

— Да все я знаю, — отмахивается Антон и прикусывает зубную щетку. — Объясняй мне давай.

— Я уверен, у тебя бы тоже получилось, — из-за шторки убеждает Арсений. Антон щеткой кружит вокруг зубов и только хмыкает. — Это, кстати, даже жестче, чем обычный оргазм. Сильнее. Хочешь попробуем?

Вода льется все так же шумно, ванную понемногу заволакивает паром. Арсений щелкает крышкой шампуня. Антон выплевывает в раковину зубную пасту.

— Нет, — говорит он своему щетинистому отражению. — Как-то это… Ты чего?

Щетинистое отражение не успевает договорить, потому что глазами встречается с намыленным, которое вдруг высунулось из-за шторки и теперь внимательно смотрит.

— Жду, когда ты скажешь, что это как-то по-пидорски, чтобы тебя высмеять, — говорит Арсений. — Давай скорее, я мокрый, а снаружи дует.

— Козел, — Антон со смешком отбрасывает щетку. — Не это собирался говорить. И вообще подвинься, — он подталкивает намыленного Арсения глубже в ванну и забирается следом. — Опоздаем же. Там начинаются пробки.

— Вот. — Арсений наклоняет голову и смывает с волос пену. — Можем с ними попробовать, если тебя пугает все остальное.

— Ничего меня не пугает, — ворчит Антон.

— И члены в задницах не пугают? — из-под воды щурится Арсений.

— В твоей точно не пугает.

— С моей все понятно, я про твою.

— Тоже не слишком.

— Ну и приехали, — говорит Арсений и через Антона пробирается ближе к бортику. — Я пошел, — он выбирается наружу и хватается за полотенце. Антон задергивает за ним шторку. — А то как-то это по-пидорски, — снаружи перекрикивает воду Арсений, — стоять в одном душе с тем, кого не пугают члены.

— Вот и иди, — кричит ему вслед Антон и с головой ныряет под душ.

Пальцы на ногах сводит, так крепко они сжаты. Бедра рвутся вверх сами, но Арсений просил не толкаться, а насаживать, поэтому руки сминают суставные косточки. Так призывно они торчат — орешки в грецких скорлупках. Кажется, стоит нажать сильнее и можно будет их расколоть, но это обманчивая хрупкость.

Арсений сам по себе чаще всего обманчивый. Весь из себя я-вам-ничего-не-скажу-даже-если-вы-много-раз-спросите. Таких называют — себе на уме. О таких говорят — лукавый и с хитрецой. Таких подозревают в надменности, тщеславии и зазнайстве. С такими опасаются водиться, однажды нарвавшись — становятся осторожны в вопросах. На таких смотрят.

Всегда зачем-то находят взглядом в любой толпе, на ощупь глазами пытаются раскусить, расколоть, как скорлупку, наконец-то уже разгадать и больше к этому не возвращаться. Но получается, что просто смотрят, как, бывает, смотрят черно-белый французский фильм с очередного современного фестиваля: говорят бегло, не понятно ни слова, а субтитры только мешаются и первые полчаса ты еще честно пытаешься следить за сюжетом, но он будто вечно отворачивается: только подойдешь, потянешь за рукав, чтобы заглянуть в лицо, а он тут же большими шагами уже на другом конце комнаты этот сюжет.

А потом, когда выходишь из зала, закуриваешь тут же, на ступеньках кинотеатра, и пытаешься вспомнить, а что ты все-таки посмотрел, то перед глазами только отрывки и кадры: вот широкий шаг, вот ботинок, вот пальцы героя обхватывают крошечную ручку на такой же крошечной фарфоровой чашке, вот он сидит, нога на ногу, в кожаном кресле, вот он идет по городу, а вот просто стоит. Вот он смотрит.

Просто смотрит, возможно о своем говорит, а ты и не слышишь, ведь глаза у него воском натертые, навощенные, поблескивают и скользят. Вот он улыбается. А ты все стоишь и стоишь на ступеньках — сигарета давно закончилась, все разошлись — и понимаешь, что хоть так ничего и не разгадал — не понял отсылок, не заметил сюжет, не разобрался ни в одном диалоге, не запомнил никакого другого лица, — фильм тебе все равно понравился так сильно, что почти сразу хочется его пересмотреть.

Антон Арсения, как и все, пока еще не разгадал, но иногда все-таки думает, что пересмотрел достаточно, чтобы подобраться к сути как можно ближе.

Арсений перед ним не стесняется. Не боится закатывать глаза, жмуриться, смахивать мокрые волосы с такого же мокрого лба, дышать через рот, сгибаться не прогибом, а будто наружу: спина буквой «о» или колесом. Арсений с Антоном не думает, что хоть что-то у него может выйти вдруг некрасиво. С остальными же, Антон знает точно, он думает об этом всегда.

Сейчас Арсений не стесняется тоже. Запрокинул голову так низко, что видно только подбородок и крылья носа, руками уперся в подставленные колени — так изогнуться Антон бы точно не смог, а Арсений уже минут десять делает этот мостик и даже не жалуется — ногами сжал бедра, а косточками-орешками так и рвется в ладони. Губ не видно, но телом говорит: на, бери, сжимай, тяни на себя и толкай вверх, насаживай сильнее, плотнее, трахай.

Антон делает как говорят: помогает Арсению опускаться еще ниже на член, задерживает его внизу, мешает вернуться вверх, ждет отзыва — Арсений почти сразу на нескольких нотах, опять ничего не стесняясь, скулит высоко и тонко, — и только тогда Антон поднимает его наверх. А потом все по новой.

С каждым движением бедра сжимают все крепче: верный знак, что Арсений весь снаружи и внутри подобрался, напрягся и приготовился. Тот самый момент: оргазм еще не пойман, но уже где-то близко. Уже вот-вот-вот.

Узко становится непереносимо. Арсений зажимается сам и зажимает в себе Антона. Дышать приходится через раз и как обычно пытаться отвлечься: не хочется кончить первым и смазать Арсению оргазм. Слишком громко и несдержанно он стонет, когда кончает прямо на члене, и так приятно потом с силой в него разомлевшего, ничего не соображающего последние пару движений вбиваться.

Живот сводит, мелко дрожат бедра. Такие мысли как обычно не отвлекают, а делают только хуже. Антон смотрит за крапинки на плече Арсения — стена покрашена в светло-серый, больше на ней нет ничего, что можно было бы рассмотреть, — так что глаза сами от скучной стены прыгают по ребрам — натянутым, как и подбородок острым, все как одно наперечет, — задевают впалый живот и тут же утыкаются в член. Налитой и крепкий, от каждого движения он упруго качается вверх и вниз.

Арсений очень близко. Это видно по капле смазки на покрасневшей головке, которая смотрит даже не прямо, а немного вверх; видно по одной длинной извилистой вене; это видно по тому, как в ответ на очередной трюк — с силой опустить вниз и на себе задержать, вжаться, чтобы опять заскулили, почти захныкали — член Арсения призывно дергается.

Опять ему не нужны руки, думает Антон, и тут же, сам от себя не ожидая, проваливается в оргазм. Он пробегается по телу от носков и до паха, на ходу сводит все мышцы. От неожиданности Антон вжимает Арсения в себя еще глубже, не слышит даже своего имени, потому что стонет сам: громко и низко, совсем как Арсений несдержанно.

— Черт, черт, — говорит он, когда приходит в себя. — Прости. Неожиданно накрыло.

— Я и сам удивился, — с ласковым смешком шепчут в ответ.

— Черт, — повторяет Антон, теперь уже просто поглаживая косточки, — я не успел даже выйти.

— Переживу, — все так же шепчет в ответ Арсений. — Мне иногда нравится, что ты остаешься внутри.

— Я тебе оргазм не смазал? — спрашивает Антон.

— А я еще не успел, — отвечает Арсений.

— Черт, — опять говорит Антон и тянет его на себя.

Члену снаружи холодно, по коже тут же ползут липкие мурашки.

— Иди сюда, — говорит Антон.

Арсений тоже липкий, но теплый. Так приятно носом провести по его шее к скуле, найти наконец-то губы. Все эти позы сверху с мостиками и наездниками — неплохо, но слишком мало получается целоваться.

— По-моему, ты очень близко, — говорит Антон и сжимает тут же дергающийся в руке член.

Арсений в ответ только шипит, толкается в кулак и в поцелуй жалобно стонет. Антон давит между его лопаток и свободной рукой тянется вниз.

— С ума сойти, — говорит Антон. — Ты такой растянутый.

Пальцы — сразу два, незачем мелочиться, — гладят даже на ощупь подпухший вход, а затем и правда легко толкаются внутрь. Внутри мягко, невыносимо жарко и очень влажно.

— Растраханный я бы сказал, Арсюш. А еще слышишь? — Антон двигает пальцами на пробу глубже. Внутри все влажно хлюпает. Уставший член на звук тут же напрягается, дергается, но Антону не до него. — Это ведь не смазка. Арс?

— Что? — едва слышно спрашивает Арсений и подается ближе.

— Растраханный, — повторяет Антон. — А все равно узенький.

Пальцы двигаются быстрее, костяшки уже нашли простату.

— Сможешь еще раз без рук? — спрашивает Антон. — Мне очень нравится, когда ты так делаешь. Ради меня давай, Арсюш?

— Давай, — выдыхает Арсений.

Антон последний раз проводит кулаком по его члену, а потом этой же рукой сжимает затылок. Арсений в ладонь запрокидывает голову.

— Трахал бы тебя и трахал, Арс, — шепчет Антон ему в шею. — Членом, пальцами, языком. Сутками, если бы нам никуда не надо было. Не выходил бы из тебя и все, чтобы ты только и делал, что кончал на мне. Сколько бы ты смог? Раз пять, думаю, точно. Смог бы, Арсюш?

— Мхм, — всхлипывает Арсений. — Давай три.

Антон не переспрашивает. Понимает. Добавляет третий палец. Член тут же распознает три пальца внутри как растяжку перед сексом и в ответ опять дергается, наливается, крепнет. Антон трется им о подставленное бедро, а потом тянет Арсения на себя еще ниже.

— Ты пиздец, Арс, какой, ты знаешь? — Арсений опять невнятно мычит. — Опять становишься тугим. Кончишь для меня? Вот прямо сейчас?

— Да, — говорит Арсений.

Мышцы вокруг пальцев рефлекторно сжимаются: тело отзывается на близкий оргазм.

— Да, блять, Антон, — повторяет Арсений. — Да. Еще.

Он запрокидывает голову и вновь на тот же высокий лад стонет. Трем пальцам узко и тесно. Антон во все глаза смотрит на Арсения, который сжимается, гнется, щеками краснеет, влажнеет ресницами — и кончает. На грудь Антона каплями падает вязкая сперма. Он тут же сжимает его член, на что Арсений дергается и заходится очередным захлебывающимся стоном, в котором Антон угадывает то ли свое имя, то или обращение к богу.

Хотя Арсений вроде бы даже не крещеный.

— По-моему у тебя новый фетиш, — говорит он часом позже.

Он уже умыт, полностью одет, в руке небрежно держит кофейную чашку. Только недосушенные волосы говорят о том, что до кухни он был в душе, а до душа в постели. Антон взглядом его почти настырно облапывает, настойчиво ищет свидетельства себя и своей постели. Свидетельства находятся на шее — на ней ни следа, вот только если приподнять волосы на затылке можно будет увидеть все еще румяный отпечаток ладони, который пока не успел сойти; находятся они и в позе — Арсений стоит слишком уж расслабленно, чересчур легко, как стоят только люди, у которых только что было два оргазма; еще Арсений улыбается — делает вид, что своему кофе в чашке, но Антон-то все знает; еще Арсений облизывается, часто моргает, то и дело отводит взгляд. Неужели Антон так очевидно смотрит?

— Ты меня буквально через комнату сейчас опять трахаешь, — говорит Арсений.

— Есть такое, — соглашается Антон. — Ты себя видел вообще?

— Видел, конечно, — кивает Арсений. — Так что там про фетиш?

— Ты про какой?

Чашка остается стоять у плиты. Арсений, явно рисуясь, двумя кошачьими шагами подходит ближе и усаживается на коленях. Полностью одетый, ворсом на своих брюках проезжается по голым ногам Антона, который только что вышел из душа.

— Второй раз очень настойчиво просишь кончить без рук. — Пальцы пробегают по спине до волос и там остаются. — С чего бы это?

— Ты красиво это делаешь, — сглатывает Антон. — Мне понравилось.

— Из этого получается совсем другой оргазм, — говорит Арсений ему в ухо.

— Да? — рассеянно спрашивает Антон, пока руки сами по себе забираются под его футболку.

— Да. Он дольше. Захватывает будто все тело. Начинается очень плавно, но если дать ему пару секунд и не касаться члена, то становится все сильнее. Не знаю даже, с чем и сравнить. У тебя такого не было?

— Как бы он был? — спрашивает Антон.

— Ну мало ли с кем-то или когда один, — предполагает Арсений.

— Так не интересно.

— А со мной интересно?

— В плане?

— Мне бы хотелось, чтобы и ты попробовал, — говорит Арсений.

— Я так не умею.

— С чего ты взял?

— Ну я же был пару раз снизу, — говорит Антон, а сам выгибается под губами на шее. — Нормально и все. Просто постоянно хочется тебя уже завалить, а не самому быть заваленным.

— Сложно дается подчинение, — хмыкает Арсений. — Это мы уже давно записали.

— Не сложно, просто подчинять интереснее.

— Это когда подчиняются.

— Подчиняются, — уверенно говорит Антон и будто в подтверждение под футболкой сжимает ребра. — Да и куда вообще денутся.

— Я не предлагаю снизу, — говорит Арсений.

— А как?

— Способ, который ты придумал сегодня, был… неплохой.

— Неплохой? — выгибает бровь Антон.

— Нейтрально хороший, — самоуверенно кивает Арсений и тут же прехитро улыбается. Антон сразу же тихо смеется. Знает, что так Арсений улыбается только в единственном случае: придумал шутку и ждет, когда ему кивнут. Антон кивает, Арсений тут же говорит: — Но я могу лучше.

— Что именно? — посмеивается Антон.

— Доводить до оргазма пальцами, — отвечает Арсений.

— Может быть, — говорит Антон и подталкивает его прочь с колен.

Арсений встает и как ни в чем не бывало возвращается к своему кофе.

— Проверять будем?

— Может быть, — опять отвечает Антон и уходит одеваться.

Может быть и стоит проверить, думает он, но отчего-то радуется, что сегодня до вечера у них съемки, а завтра утром у Арсения поезд в Питер, чтобы сыграть спектакль, а потом он говорил, что может задержаться там на пару дней.

Вот может быть через пару дней Антон и будет готов подумать об этом еще раз.

А может быть когда-нибудь в другой раз.

— В пятницу едете, — говорит Стас. — На четыре дня.

— Едем или летим? — уточняет Сережа.

Антон с силой падает на диван, который в ответ пружинисто его подхватывает.

— Летите, — закатывает глаза Стас. — Без меня в этот раз. У меня… Арсений!

Глаза на Арсения поднимают все, но только Стас устало морщится.

— Откуда в тебе силы после целого дня скакать, — упрекает он и опять обращается к Сереже: — Мне в Мосфильм надо. Там к съемкам они готовятся… Арсений! — опять отвлекается Стас, когда со стола сыпятся баночки с лаками, гелями и красками. — Да просто посиди ты пять минут. Отвлекаешь же всех.

Антон тоже удивляется, разве что только не злится как Стас. Обычно Арсений не крутится так по офису, а если вдруг — то вокруг него никогда ничего не падает. Антон разглядывает разбросанные по полу баночки, друг к другу прижатые ноги, а потом и самого Арсения, который смотрит на него в упор с… что это? Похоже на негодование. Очень праведное, а еще раскрасневшееся.

Арсений глаза делает шире, пальцами вцепляется в столешницу, да так, что они у него белеют, а со лба рассерженно сдувает упавшие волосы.

«Что?» — спрашивает Антон без голоса, одними губами.

Арсений кивает на диван. Антон ерзает, смотрит по сторонам, даже приподнимается — под ним и рядом пусто, а вот со стола опять что-то падает.

— Да черт бы тебя… — это уже Арсений. Стас не отвлекается, продолжает монотонно бубнить и просто закатывает глаза.

Антон готовится пожать плечами — и тут же нащупывает в кармане крошечный пульт. От батарейки совсем горячий, с маленькой красной лампочкой на ободке. Значит, работает.

Арсению ли не знать. Злыми, встрепанными глазами он смотрит, как Антон быстро тыкает все подряд кнопки и по неосторожности, перед тем, как выключить, делает вибрацию сильнее.

Отвлекся. Это все Стас с его съемками, потом еще эта реклама, а он ни слова не знал по тексту, пришлось быстро учить, а все торопятся, тоже злятся, скорее хотят домой. Отвлекся и совсем забыл, что час назад в дальней кабинке туалета на втором этаже вкрутил в Арсения пробку и клятвенно пообещал не включать, пока они не сядут в машину или вообще не приедут домой.

А пульт — пластиковая игрушка: клей, диод для лампочки, батарейка. Ни заглушки, ни защиты от неловких любовников, ничего. А теперь на него смотрит Арсений — все такой же румяный, на самом лбу влажный. Дышит тяжело. Он ведь чувствительный, понимает Антон. А пробка изогнутая, специальная, чтобы вибрирующий кончик точь-в-точь попадал в простату.

На Арсении рубашка длинная, а брюки черные. Для Арсения может и слава богу, а Антону не видно, насколько крепко у него встал. Антон прячет пульт и делает вид, что смотрит в телефон, но украдкой рассматривает завязки на брюках. Рубашку одергивают и тянут вниз. Крепко, думает Антон и улыбается. Еще раз нащупывает в кармане пульт, быстро смотрит по сторонам — Стас с Сережей в углу дивана, вроде бы даже увлечены; в углу за столом Заяц, но он в наушниках. Больше в офисе никого нет. Антон не сводит с Арсения глаз и нажимает на кнопку.

Арсений дергается, но больше ничего не роняет. Только сглатывает и прикрывает глаза. Кажется, что в комнате так тихо, что всем слышно, как тяжело они оба дышат, но Антон об этом не думает, когда нажимает кнопку еще раз. Сильнее. У Арсения ноги скользят по полу. Он смотрит своими растрепанными, темными вдруг глазами и крепко-крепко сжимает губы. Головой качает — не надо.

Антон улыбается. Антон думает — надо. И жмет еще раз.

Арсений сжимает руки в кулаки, крылья носа у него раздуваются парусами, а потом он просто отрывается от стола и уходит. Антон смотрит ему вслед почти с восхищением. Лаки и гели раскидал, шума навел, а идет ровно и прямо, не семенит и не торопится. Даже спину и голову удерживает как надо.

Никто не обращает внимания. Антон терпит секунд пятнадцать и тоже выходит. Куда Арсений пошел он знает. Налево по коридору, потом направо, два пролета лестницы вниз — дальняя кабинка в мужском туалете на втором этаже в коридорах чужого офиса. В чужом офисе у людей есть жизнь, поэтому работают они до восьми. Сейчас — скоро одиннадцать. В коридорах тихо и пусто, только на табличке запасного выхода в конце коридора горит тусклый свет.

— Ну ты пиздец, — говорит Арсений, когда Антон влетает в кабинку и запирает дверь. — Выключи ее уже.

— Это ты пиздец, — отвечает Антон. Про все еще работающий пульт он забыл напрочь. — Я вообще-то случайно, — говорит Антон уже совсем не так четко, от слов отвлекаясь, чтобы вжать Арсения в стену и завести его руки над головой. — А ты что устроил?

— Я чуть не заорал от неожиданности, Шаст, — почти лепечет Арсений, где-то по пути видимо растеряв все возмущение, а потом добавляет тоненько и почти скромно: — Она работает все еще.

— Нахуй ее? — спрашивает Антон.

— Нахуй.

— Повернись.

Арсений тут же, не разнимая скрещенных рук, поворачивается. Арсений, на радость и Антону, и его члену сразу же выгибается. А потом едва слышно стонет.

— Тут нет никого? — спрашивает он.

Антон тянет его брюки вниз, за ними белье и хватается за теплый силикон. Пальцы тут же любопытно тянутся глубже, оглаживают натянутый вокруг пробки анус, пробегают по каждой складочке.

— Все ушли, — выдыхает Антон. — Но лучше бы нам быть потише. Как она тебе вообще?

Пробка выходит туго. Антон тянет ее на себя совсем немного, но тут же загоняет обратно. Арсений выгибается еще ниже и, кажется, чертыхается.

— Слишком, — бормочет Арсений. — Или ты включил сильную.

— К черту ее тогда. — Антон достает пробку и липкой присоской крепит к стене. — Так лучше?

Пробка совсем небольшая, а смазка осталась в рюкзаке, поэтому два пальца входят неглубоко и так туго, что член еще сильнее наливается кровью. Арсений опять едва слышно чертыхается, а потом глухо и неразборчиво стонет. Видимо, прикусил рукав.

— Я смазку забыл, — шепчет Антон, второй рукой обхватывая его член. — Придется так.

— Я могу без рук, — все так же в рукав говорит Арсений. — Хочешь?

— Вот так сразу? — удивляется Антон. — Ты что, успел прокачаться?

— Она во мне давно, — опять его голос срывается на тонкий и неровный. — Очень меткая.

— Я отпущу, — шепчет Антон, губами вжимаясь в самое ухо. — Скажи когда.

Арсений кивает, а потом подается назад. В руках выгибается почти колесом, тычется в самые пальцы. Каждый раз хочет глубже, думает Антон, и опять на любую подобную мысль подножкой напоминает о себе возбуждение. Приходится упереться членом в голое бедро. Арсений приглушенно в рукав поскуливает.

— Пиздец узкий опять, — бормочет Антон.

Член у Арсения налитой, крепкий. Его хочется сжать сильнее, оттянуть кожу, на ладони взвесить поджавшиеся, потяжелевшие яйца, а потом в ритм с пальцами провести по всему стволу. Арсений в руку недолго толкается, а затем о чем-то едва слышно бормочет.

— Что? — переспрашивает Антон. — Сейчас?

— Пускай, — на выдохе едва слышно просит Арсений.

Антон отпускает его член, освободившейся рукой кольцом обхватывает грудь и прижимает к себе. Арсений закидывает голову ему на плечо, еще ниже усаживается на пальцы.

— Как бы я хотел поменять их сейчас на член, — шепчет Антон, загоняя пальцы глубже. — Чтобы ты кончил прямо на нем, как ты любишь. Чтобы на мне сжался так сильно, как умеешь. Давай, Арсюш. Представь, что я тебя сейчас трахаю.

Арсений хватает его ладонь и торопливо кладет поверх губ, а потом на изогнутых пальцах выгибается и кончает, пачкая стену туалетной кабинки.

— Какой же ты молодец, — не удерживается Антон, дотрахивая его последними движениями, расслабленного и вмиг потяжелевшего. — Как хорошо каждый раз кончаешь, Арс. Я бы сам уже спустил в штаны, если бы мог без рук.

Арсений разморенно поворачивается, ленивыми руками приводит себя в порядок.

— Все еще предлагаю тебе научиться.

Он смотрит прямо в глаза, пока съезжает по стене вниз и тянется к молнии.

— Прямо сейчас, что ли? — Антон уже толком не понимает, какие говорит слова; только пальцы бездумно вплетаются в чуть влажные волосы на макушке.

— Нет, — Арсений на ответе облизывается и языком задевает головку. — Вот выходной будет.

— Ладно, — быстро соглашается Антон и подталкивает его за затылок вперед. — Ладно.

Когда они возвращаются, почти все уже разошлись. На столе валяются оставленные Максом наушники, вместо Стаса на спинке дивана лежит его кепка. И только Сережа, встретившийся им на пороге, спрашивает:

— Почему вы каждый раз меня со Стасом оставляете и куда-то сваливаете? Он же мне планы рассказывает и просит передать. А я потом ничего не помню.

— А ты может его слушай, Сереж? — весело спрашивает Арсений, пока Антон закидывает на плечо рюкзак.

— Спасибо, Арсений. — Сережа рассерженно переминается с ноги на ногу. — Что бы мы только делали тут все без тебя.

— Как без рук были бы, да? — встревает Антон.

Арсений закатывает глаза, но Сережу не проведешь. Он так просто со всем подряд не соглашается. Он сводит брови, хмурится, а потом качает головой и пятится в коридор.

— Меня в ваши делишки не втягивайте, — доносится уже из-за двери.

— Как без рук, — передразнивает Арсений и вдруг дергается: — А ты пробку забрал?

— Нет, — хмыкает Антон. — Подарок сотрудникам второго этажа?

Арсений качает головой и тянет вперед ладонь. Антону остается только вздохнуть и положить на нее ключи.

— Забери, — просит Арсений. — А я пока прогрею машину.

Ну и заберу, думает Антон, пока нога за ногу опять спускается на второй этаж. Возьму — и заберу.

Таким. Вот таким он любит Арсения больше всего.

Голова с размахом утапливается в подушке, липкий от слюны подбородок трется о наволочку, становится сухим; руки тоже липкие — но тут уже даже плевать.

Арсений еще даже не открыл глаза. Не успел отойти. Антон сминает его в липких руках, будто складывает пополам пуховое одеяло. Арсений тут же складывается: поворачивается на бок, голову кладет на плечо, носом трется о щетину на шее. Не фырчит и не ворочается, даже почти не дышит. Тут же подстраивается; каждой костью и выемкой занимает все незаполненное в Антоне пространство.

Арсений бывает разный. Бывает, любит как следует раздразнить: смотрит на всех вокруг кроме него, на кого-то даже облизывается. Потягивается, ведь он так смертельно устал — руки в замок, к пыльной лампе на потолке, футболка вечно первая попавшаяся, растянутая и короткая, тянется за замком вверх, а Антону видно живот. Иногда, если не повезет с брюками (есть у Арсения пара таких любимых, резинка на них растянулась, а завязки он завязывает как попало), то Антону видно еще и косточку. Дорожку волос, которая под завязки бежит, прячется, но Антон-то знает, куда она ведет. К чему.

Арсений бывает раздразненный сам. Чаще всего из-за того, что насмотрится, наоблизывается, нацарапается пыльного потолка, взглядов Антона на себе обсчитается — а потом молчит на соседнем сидении по пути домой. Дышит в окно, музыку делает громче, а рука, что сжимает бедро, то и дело перебежками к внутренней стороне и вверх, смятенная вечной дилеммой: водителя от дороги отвлекать нельзя, но Антона отвлечь страшно хочется. Антон только хмыкает. Знает, что дома такой Арсений к черту пошлет даже душ. Дома завязки на его блядских брюках в руку Антону прыгнут чуть ли не у порога, а Арсений бросит и тянуться, и дразниться, и исподлобья смотреть, а еще обязательно будет сверху. Чтобы теперь уже взглядом не отпускать ни на шаг, пока сам опускается на член.

Арсений бывает тот Арсений, который вот-вот-вот. Такому Арсению не до шуток, а Антону с ним таким просто-напросто некогда думать ни о какой любви. Этот Арсений гнется — пружинка, стимпанковый механизм, каучуковый попрыгунчик, которого отпусти — взовьется к самому потолку; этот Арсений губы кусает, сам себе зажимает рот, а бывает и облизывает свои же пальцы, лишь бы самого себя не отвлекать звуками; этот Арсений все равно звучит — низко и сипло, тоненько, ладно и высоко, очень тихо и шепотом, громко и в полную силу. Этот Арсений забывает, с каким родился и вырос языком, и шепчет Антону: fuck, shit и yeah. На тысячу процентов Антон уверен, что он просто пересмотрел порно, но каждый раз забывает спросить. Арсений вообще много чего шепчет; больше всего Антону нравится, когда путается в словах и иногда (на самом деле всего два раза такое было) оговаривается и зовет его своим именем.

Арсений бывает разным не только в постели, но вот в постели — больше всего Антон любит вот этого, который встречается ему сразу после оргазма.

— Тебе сейчас знаешь какое слово подходит? — спрашивает Антон и сам над собой смеется.

Арсений начинает дышать глубже, притирается ближе, понемногу потягивается.

— Удиви меня.

— Свежеиспеченный.

Арсений молчит. Антон слышит, как в голове у него буквы расставляются сначала по порядку, в алфавит, а потом становятся словами и их значениями.

— Даже спрашивать не буду, Шаст, — говорит наконец Арсений.

— Ты мягкий пиздец, — давит свое Антон. — Сразу как кончишь. Верти тебя как хочешь. Даже мелкий какой-то.

— Какой кошмар, — меланхолично отзывается Арсений и вертится сам, нащупав вдруг на бедре вполне себе внушительный член Антона. — А ты кончать планируешь?

— Планирую, — отвечает Антон и притягивает его ближе. — Жду, пока ты отойдешь.

— Очень благородно, — хвалит Арсений, но двигаться будто не собирается.

Пальцы его копаются в волосах, губы бродят где-то на шее, но бедро о член Антона трется очень точно. Целенаправленно.

Антон в принципе не торопится. У них обоих сегодня официальный и заслуженный выходной и никуда слишком далеко отходить от кровати он все равно не собирался. Арсения вдруг хочется просто целовать. Очень удобно, что он все еще гибкий и весь из себя податливый: Антон его тянет за подбородок вверх, случайно по губам мажет шершавой щекой, а потом целует. Дважды удобно. Захотел — и сразу же можно.

После оргазма Арсений даже целуется по-другому. Ласково и будто бы благодарно. Будто бы за оргазм Антон может делать с ним вообще все что захочет. Но это только минут на пять.

— А помнишь, — говорит Арсений, и Антон вздыхает. Пять минут, видимо, всё. — Ты говорил, что хочешь попробовать без рук.

— Это я говорил? — Антон пытается Арсения обратно поцеловать, но тот и правда всё: немного отодвинулся и опять по-своему захитрел.

Арсений смотрит, чуть-чуть облизывается, но в поцелуй не затягивается ни в какую.

— Ну там разве важно, кто именно говорил, — с каждым словом все сильнее хитреет Арсений. Рука его теплая, твердая находит вдруг член. Будто встречается с ним случайно — и тут же сжимает, кожу тянет вниз, пальцем гладит чувствительную от долгого возбуждения головку. — По-моему, самое время.

Рука держит крепко, но все равно не так, как нужно. Антон разочарованно толкается ближе. Что ему там вообще говорят?

— Почему?

— Потому что, — вкрадчиво говорит Арсений. Губы его так близко. Яркие. Антон облизывается. Арсений улыбается. — Потому что у тебя давно стоит и ты очень хочешь кончить. И мне кажется готов на любые средства.

Как это называется? Рэкет? Нет, это про ограбления. Шантаж?

— Это шантаж, — говорит Антон.

— Я бы назвал это предложением, — деловито поправляет Арсений.

Легко ему после лучшего в жизни минета и оргазма звучать практично.

— Это шантаж, потому что я в состоянии аффекта, — упрямо повторяет Антон.

— Рыб с птицами не мешай, — смеется Арсений.

— Это все из-за аффекта.

Рука на члене ощущается потрясающе. Еще этот Арсений — улыбается в самые губы, дышит, облизывается и смеется. Мелко совсем целуется, но только Антон разгонится — тут же качается в сторону. Окончательно отошел. Кончить и правда хочется, как там он предлагает — без рук? Без рук так без рук.

— Погнали, — говорит Антон и добавляет: — Делай что хочешь.

— Вообще что хочу? — выгибает бровь Арсений.

— На самом деле да. — Антон и сам немного удивляется этой легкости. — Лишь бы со смазкой.

Арсений фыркает и закатывает глаза. Арсений крепче его сжимает, а затем наконец-то целует. Сам. Крепко и глубоко, долго и влажно. Антон так обожает. Арсений, наверное, не слишком, а может и ему тоже нравится.

Кто этого Арсения разберет.

Антон слабо представляет, что с ним собираются делать, но зачем-то мысленно подбирается — как девственница, в самом деле. Он же уже был снизу. Но Арсений не просит даже никуда переворачиваться. Целовать перестает, тянется вниз — Антон думает, что вот-вот выпустит член, он же должен провернуть это пресловутое без рук, — но головку вместо руки накрывают губы.

Арсений берет глубоко. Отлично знает, что Антон любит именно так. Языком быстро облизывает ствол, а потом головка уже упирается прямо в горло. Антон сразу же как попало дышит и вдруг замечает, что Арсений старается. Не то чтобы обычно он делает минеты спустя рукава, просто у Арсения в этом (как и, признаться, во всем остальном) особенный талант и навык, природная одаренность, без особых затрат давшаяся сноровка. Антону бы позавидовать — он поначалу и давился, и челюсть у него сводило, и нос затыкало напрочь; а Арсений как в первый раз просто облизнулся, а потом вместе с искрами из глаз выбил из Антона за пару минут и оргазм, так и сейчас. Но это секретная тактика, применяет он ее редко, обычно, когда обоим нужно спешить, либо место не кровать, а общественное и у обоих на оргазм всего и есть, что пять минут на двоих.

Сейчас спешить никуда не надо, но Арсений все равно старается. Губы сжимает, берет глубоко и туго, языком успевает внутри рисовать чуть ли не горы, хребты и скалы на манер японских художников. Если без рук это значит с губами, думает Антон, то зачем он вообще ломался.

Ему не сразу удается раскусить хитрый план. В глазах даже начинает привычно искрить, пальцы на ногах поджимаются, а те, что на руках, сжимаются на макушке; с губ уже рвется готовое блядь или приличное Арс (хотя не ясно, какое из этих двух слов приличнее), как Арсений вдруг замедляется, член выпускает, вскидывает голову, а вокруг ануса кружит пальцем. Уже вторым.

Отвлек — и Антон даже не заметил первого.

— Ты слишком любишь минеты, — улыбается ему Арсений.

— Пиздец как, — соглашается Антон.

Ну а что тут скажешь.

Почти наступивший оргазм все еще белеет перед глазами, но уже отступает. Пальцы вдруг получается замечать очень отчетливо. Антон как может ищет в теле какую угодно мышцу, которая скажет, что ей неприятно, но вот Арсений, любопытно покружив вокруг, входит вторым, вот он внутри их даже сгибает, совсем как это делает Антон, когда его растягивает, вот заходит глубоко. И все еще ничего неприятного.

Но и без рук кончать пока что не хочется.

— Упрямый ты пиздец, Антон. — Арсений ловит наверняка промелькнувшее в выражении лица сомнение. — Не торопи. Ни меня, ни себя.

Антон не торопит. Член все еще крепкий, но возбуждение явно стало тише, а Арсений видимо понял, что с минетом никакого без рук у них не получится, так что теперь только едва-едва касается головки губами и тепло дышит. А еще смотрит на Антона. И взгляд у него такой…

Мышцы вокруг пальцев растягиваются, обхватывают их крепко. Пальцы у Арсения длинные, внутри гнутся гибко. Арсений и правда не торопится: медленно оглаживает стенки, трет их костяшками, внимательно следит за Антоном, а еще губу прикусывает и дышит так…

— Черт, — едва слышно бормочет Антон и тут же прикусывает свой кулак.

Арсений улыбается. Костяшки давят сильнее. Антон молчит. Жмурится. Про себя только повторяет слитное чертчертчертчерт.

— Нашел? — спрашивает Арсений.

— Нет, — тут же отвечает Антон.

Звучит, будто он запыхался? Да нет, просто от усталости.

— Ну вот, — расстраивается Арсений.

Костяшки бьют метко, обе, две сразу; они гладят точно. Член опал лишь немного, а тут вдруг дергается, опять напрягается, хотя никто на него даже не смотрит.

— Все еще не нашел?

— Нет, — крутит по подушке головой Антон, пока тело, предатель и враг, толкается навстречу этим чертовым костяшкам, член опять дергается, а на головке выступает крошечная капля смазки. — Пока ничего.

Арсений улыбается и тянется вверх, по пути большим пальцем не забывает размазать по головке каплю. Арсений вновь медалист, дарование и талант — умудряется в струнку вытянуться рядом с Антоном, мазнуть ладонью по его колену, чтобы он его подогнул, и при этом даже не сдвинуть своих костяшек с простаты.

— Черт, черт, черт, — опять вырывается у Антона.

— Я знаю, — шепчет Арсений.

Он весь какой-то растрепанный, отчего-то взмокший. А еще губы свои, которые кусать нельзя, постоянно кусает.

— Теперь просто вообще ни о чем не думай, — шепчет Арсений.

Куда-то в кость твердо упирается его член.

— Можешь меня поцеловать, если поможет, — говорит Арсений. — Это иногда…

Антон не дает ему договорить, потому что тут же целует. Арсений опять отвечает влажно и глубоко — языком ластится, гладит в такт со своими чертовыми костяшками.

Перед глазами уже не искры, не сварка и не салют. Просто белым-бело, ярко-ярко. Антон все еще не представляет как это, такой оргазм. Член почти ноет, отзывается близкой болью, и рука так и дергается, чтобы его схватить.

— Перетерпи, — выбирается из поцелуя Арсений. — А если надо что-то взять, то вот, — он перетягивает ладонь на свой член. — Думай, что твой.

— Мой больше, — бормочет Антон.

— Пиздишь.

А черт его знает. На самом деле, они никогда не сравнивали. Антон сжимает в кулаке его член и от этого и правда становится легче. Вторую руку Арсений тоже забирает себе — переплетает с ней пальцы, а другой двигает будто глубже. Антону вдруг хочется попросить третий палец, как часто у него просит Арсений.

Как он об этом только не говорит. Он говорит — еще, говорит — давай, говорит — третий. Арсений говорит: давай сразу два, больше, давай сильнее, вот так. Арсений часто повторяет: да хватит, давай уже, я готов; Арсений говорит: да, блять, Антон, да. Да.

А теперь все это хочет сказать Антон.

— Третий, — все-таки просит он.

Так близко они сплетены, что он даже не видит, моргает ему Арсений в ответ, кивает или не делает ничего. Просто мышцы растягиваются и осторожно согнутый палец, чтобы не оцарапать ногтем, сдвигает с простаты две костяшки, давит сильнее. Теперь их три. Плотно. Совсем не больно, но непривычно; как будто Антон понял что такое туго не снаружи, но изнутри.

— Бля, Шаст, — поскуливает ему в губы Арсений и выгибается навстречу: Антон так и двигает кулаком по его члену.

Волна начинается где-то у копчика. Маленькая горящая точка, которая распаляется и в ответ на нее дергается член, но к нему так никто и не прикасается — и тогда точка становится покрывалом. Антона вдруг накрывает с головой, все звуки доносятся из-под толщи воды, а тело знает одно только слово. Что обычно там говорит Арсений? Да?

Да.

Антон не уверен, говорит ли это вслух, потому что Арсений сам к нему жмется, сам же что-то постанывает, и оргазм путается в его губах, остается на его пальцах. Член тяжело и утомленно покачивается, а тело из предателя и врага становится ватой.

— Это было пиздец и больше ты не отвертишься, — говорит Арсений чуть ли не через полчаса, когда шум в ушах наконец-то стихает, а цвета из слишком ярких становятся вновь обычными. — Давай, скажи, что тебе не понравилось.

— Я будто заново учусь ходить, — удивленно говорит Антон.

Он сидит на краю кровати, а пол под ногами вдруг не паркет, а палуба. Тело как ватное, пальцы не разгибаются, а в голове звенит приятная пустота.

— А как ты вообще… — Антон запинается, путается в словах и качает головой.

Арсений отбрасывает телефон, за который успел схватиться, и терпеливо ждет.

— Ты после таких оргазмов как почти сразу вскакиваешь и куда-то идешь? — наконец-то справляется со словами Антон. — У меня тела нет.

— Все у тебя есть, — смеется Арсений. — Но с непривычки теперь до вечера не отпустит.

— Какой кошмар, — говорит Антон. Арсений закатывает глаза. — Ты просто за один раз лишил нас секса на весь день.

— Какой кошмар, — соглашается Арсений и стопой, которая укладывается между лопаток, подталкивает Антона прочь с кровати. — Возможно в этом и был мой план. Хотя бы один выходной просто полежать.

Антон встает. Пошатывается, но встает и на все тех же сахарно-ватных ногах идет в душ.

— Ну и лежи, — бормочет он у порога. — Я отомщу тебе завтра.

Арсений, по самый нос спрятавшийся в телефоне, только пожимает плечами. Антон вздыхает, кое-как добирается до душа, а под водой с удовольствием потягивается.

Арсения такими угрозами не напугать, думает он, а игра все-таки стоила свеч.

Через две стенки и шум воды Арсений хмыкает и дописывает хэштег: #безрукнаощупь.