Work Text:
Ночь была прохладной, но цикады все равно орали, не умолкая. Назойливый серебристый звон висел в воздухе, окутывая сад сплошной пеленой, - так струи водопада, непрерывно летящие с высоты, издалека кажутся замершим на весу пологом.
Хотя, возможно, это у Хиромасы звенело в ушах.
Со второго раза нащупав горлышко кувшина, он наклонил полупустую посудину над чашкой. Не рассчитал - потекло мимо, разлилось лужей по доскам энгавы. Хиромаса сердито отпихнул ногой поднос с чашкой, ухватил кувшин двумя руками и потянул ко рту.
Пить сакэ полными глотками прямо из кувшина оказалось неожиданно забавно. Хиромаса утёр губы и рассмеялся. Веселье пузырилось внутри, будто от щекотки. Да и в самом деле, кого могли волновать все эти мелочи этикета? Дозволено... недозволено... На пирах во дворце половина Великого совета напивается до полусмерти, и никакой этикет им не помеха. Так почему бы благородному кавалеру не напиться у себя дома? Всем можно, даже великому министру можно, а Хиромасе нельзя, что ли?
Веселье незаметно перетекло в обиду. Будто надкусил спелую на вид хурму, а она оказалась кислой и вяжущей. Хиромаса глотнул из кувшина еще раз, но там был только мутный осадок с противным вкусом перебродившего риса и плесени. От расстройства он запустил кувшином в столб, но промахнулся. Кувшин улетел в сад, а спускаться и подбирать его было лень. Как и вспоминать имена слуг, сидящих за сёдзи в ожидании, когда господин соблаговолит отойти ко сну.
- Эй, вы там! - позвал он. Язык тяжело ворочался во рту, и собственная речь долетала до слуха с запозданием, будто он кричал в гулкое нутро колодца. - Ещё кувшин!
- Тебе уже хватит, Хиромаса.
Он заморгал. Белый силуэт, будто соткавшийся из ночного тумана, помаячил перед глазами, раздвоился и медленно соединился обратно. Хиромаса прыснул смехом.
- С-сэймэй... а т-ты знаешь, ч... что т-тебя двое?
- Чему тут удивляться? - вздохнул Сэймэй, снова разъезжаясь в двух Сэймэев. - Мир состоит из иллюзий. Одной больше, одной меньше - невелика разница.
- М-мне больше нравится... к-когда т-ты один, - Хиромаса поморгал еще раз, пытаясь собрать друга во что-то определённое, но тот собираться не хотел, только смотрел четырьмя печальными глазами.
- И нечего на меня так смотреть, - очень старательно, почти без запинки, выговаривая слова, сказал Хиромаса. - Лучше бы сакэ принёс.
- Ты и так уже пьян.
- Ну и что? - рассердился Хиромаса. - Всем можно... а мне нельзя, да? Вот в... вчера... или позавчера... д-демон забери, не помню... на пиру... этот, как его, родич мой... Говорит, д-давайте поиграем в охоту на кабанов. И все стали изображать... г-голос кабана... П-представляешь, эти люди... все такие важные... соревновались... кто громче х... х... хрюкнет! А тому, кто всех перехр...хр...хрюкал... поднесли чашу победителя... хар-рошую такую чашу, с полкувшина, п-пожалуй... П-почему им можно, а мне...
Он покачнулся, утомленный длинным рассказом, и хотел прислониться к столбу, вот только столба сзади почему-то не оказалось. Хиромаса рухнул на спину, не успев подставить руки, но вместо твердого деревянного настила его голова ударилась о подставленную ладонь, тёплую и крепкую.
- Твоему родичу тоже стоило бы проявить умеренность, - вздохнул Сэймэй. Непостижимым образом он уже сидел рядом с Хиромасой, придерживая его рукой под затылок, хотя мгновение назад, казалось, стоял в десяти шагах от него, не меньше. Хотя, может быть, там стоял только один из Сэймэев, а второй успел отойти? Хиромаса тоже вздохнул, запутавшись в слишком длинной цепочке мыслей, и опустил гудящую голову на колени Сэймэю.
- Но раз уж ты спрашиваешь, - продолжал Сэймэй, - то скажу так. Ему можно, потому что он пьет ради веселья. А ты - ради забвения.
- Я не... не вот совсем!.. - Хиромаса попытался возмутиться, но вдруг обнаружил, что говорить тоже очень утомительно. Издав недовольное бурчание, он потёрся щекой о гладкий лощёный шёлк - прохладный, приятно остужающий разгоряченное лицо. Потом перекатил ужасно тяжёлую голову вбок и хихикнул, увидел перед собой стоящую на задних лапках куницу.
- Я вижу куницу, - сообщил он задумчивым тоном. - Или двух, - тут же поправился он, потому что столбик тёмно-бурого меха с глазами-бусинками как раз начал разделяться на два столбика.
Куница ничего не ответила, но на её серьёзной круглоухой мордочке читалось глубокое неодобрение. В передних лапках она держала маленькую тушечницу.
- Это моя куница, - устало пояснил Сэймэй, наклоняясь и обмакивая в тушечницу кисть. Хиромаса даже не стал ломать голову над вопросом, откуда он всё это взял. Колдун, что уж тут скажешь. Сейчас и бумагу откуда-нибудь из уха вытащит...
Но Сэймэй не стал добывать себе бумагу. Вместо этого он закатал Хиромасе правый рукав и начал писать у него на внутренней стороне предплечья. Кисточка была мокрая и щекотная, Хиромаса снова захихикал и попытался отдёрнуть руку, но Сэймэй с неожиданной силой удержал его за запястье.
- Не вертись, - сказал он строгим голосом, быстро довёл строчку знаков до конца и пятью лёгкими штрихами начертил чуть ниже запястья свою звезду - точно указ печатью скрепил. Отложил кисть, прижал сложенные пальцы правой руки к губам, что-то прошептал, а потом прикоснулся теми же пальцами к надписи на коже Хиромасы.
От его прикосновения по руке прошла волна холода. А следом будто порыв ледяного ветра налетел, пронизывая всё тело от макушки до пяток, выдувая до последней капли тепло, и размягчающую сердце радость, и сладкое бездумное полузабытье. Хиромаса охнул - ощущение было такое, словно его из жарко натопленной комнаты вышвырнули прямиком в замёрзшее озеро, в проломленную его собственным весом, дымящуюся на морозе полынью.
- Ой! Сэймэй!
- Прости, Хиромаса. Так надо.
Хмельной туман, заволакивающий сознание, мгновенно растаял. Все вокруг прояснилось, выступило на поверхность острыми углами - чёрными тенями от светильников, липким холодом ночного воздуха, слишком резкими звуками и запахами. Хиромаса рывком сел: валяться на полу, положив голову на колени Сэймэя, вдруг показалось не забавным, а ужасно неприличным, недостойным воина и аристократа его ранга.
- Что ты со мной сделал? - хрипло спросил он. Смятение и стыд мешали думать связно; глядя в пол, Хиромаса лихорадочно пытался вспомнить, не успел ли он во хмелю сказать что-то совсем уж недозволенное.
- Прости, - тихо повторил Сэймэй. - Я ждал целый месяц, пока ты разрешишь мне помочь. А сегодня понял, что ждать больше нельзя.
- Я не просил тебя о помощи! - огрызнулся Хиромаса. Его слегка трясло: пьяное расслабленное тепло выветрилось, а нижнее платье оказалось мокрым то ли от пота, то ли от пролитого за ворот сакэ - и зябкая стынь уже добиралась до костей.
- В том-то и беда. Очень трудно спасать того, кто не считает себя нуждающимся в спасении.
- С чего ты взял, что я нуждаюсь?
Сэймэй ничего не ответил. Только перевёл взгляд вверх, за край навеса - и Хиромаса, содрогаясь, поднял глаза туда же.
Полная луна плыла среди облаков, окруженная, но не заслоненная ими - казалось, её свет разгоняет облачную пелену, как подводный горячий ключ протапливает окошко в ледяной скорлупе, скрывшей озеро на зиму. Лунное сияние обводило рваные кромки туч золотой каймой, и небо вокруг казалось не черным, а густо-индиговым.
Хиромаса сглотнул, но это не помогло - невидимый шип в горле никуда не делся. Деревья однообразно поскрипывали на ветру, пламя светильников вздрагивало, швыряя косые тени-крылья поперёк энгавы. Луна смотрела с высоты немигающим золотым глазом, и в сыром ночном воздухе вдруг повеяло ароматом жасмина, сандала и аквилярии...
И крови.
- Не надо. - Он провалился бы сквозь пол от стыда, слыша свой голос, жалобный и тонкий, как у осенней цикады. - Не делай так больше. Оставь меня в покое, не трогай.
- Поздно. - Сэймэй прикрыл глаза, и вид у него был такой, будто он вытаскивал нож из собственного тела. - Я наложил на тебя заклятие. Теперь в течение полного цикла* дней ни сакэ, ни дурманные травы не окажут на тебя действия. Ты сможешь пить, если захочешь насладиться вкусом, но не сможешь опьянеть.
Хиромаса замер, не веря своим ушам.
- Полный цикл? - в ужасе переспросил он. - Но это слишком долго, Сэймэй! Ты с ума сошёл? Убери это немедленно! - Он яростно потёр предплечье, но тушь не размазалась, и на пальцах даже следов не осталось. Колдовские знаки впитались в кожу, словно в рисовую бумагу. - Демоны с тобой, я не буду больше столько пить! Только убери с меня эту дрянь!
- Это невозможно, - спокойно отозвался Сэймэй. - Я нарочно выбрал такое заклятие, которое нельзя отменить, пока его срок не истечёт. И, судя по твоему возмущению, я не ошибся. Полумерами здесь не обойтись, ты уже не можешь сам отказаться от дурмана.
- Ты не понял, - Хиромаса готов был ногтями содрать кожу вместе с росписью, и останавливало его лишь осознание, что Сэймэй не позволит ему этого сделать. - Я могу... отказаться. Просто я... мне надо...
Под ласковым сочувственным взглядом Сэймэя хотелось то ли убежать, то ли зажмуриться и закрыть лицо рукавами.
- Я не засыпаю, - выдавил Хиромаса. Он всё-таки не отвёл взгляда, и это было почти подвигом. - Каждый вечер... особенно когда такая луна... Только закрою глаза - и вижу её. Как тогда, с мечом у горла. И флейта... Я всего один раз брал в руки флейту... с того дня. Думал, станет легче, если сыграю что-то другое. Но так и не смог.
- Ты что-нибудь пробовал для сна? Кроме сакэ?
Хиромаса покачал головой.
- Лекарь давал мне какую-то сушёную траву... для беспокойного сердца, сказал. Но от неё было только хуже. Я не спал несколько дней подряд. Смог заснуть, только когда напился допьяна.
- И так - каждый вечер?
- Когда могу не спать - стараюсь удержаться. Или когда ночное дежурство выпадает. Одну ночь бодрствую, другую высыпаюсь. И стараюсь поменьше думать. Если не думать, то почти не больно. Просто... никак.
- Понимаю. - Сэймэй нахмурился, но почти сразу просветлел лицом. - Дай вторую руку.
Хиромаса сдвинул левый рукав к плечу и вытянул руку перед собой. Куница услужливо подняла тушечницу повыше, Сэймэй обмакнул кисть - и начал чертить завитки и кольца на левом предплечье Хиромасы. Узор был тонкий, запутанный, изогнутые линии перетекали одна в другую, утягивая взгляд за собой куда-то в глубину, в плавное и медленное движение волн, в колыхание стеблей и водорослевых нитей...
Ощутив, как у него закрываются глаза, Хиромаса вздрогнул и потряс головой. Морок неохотно отступил, но веки так и норовили сомкнуться, будто их сладким сиропом намазали.
- Ну, вот, - пробормотал Сэймэй, завершая роспись второй звездой на запястье, - теперь бессонница тебе не страшна. Когда утомишься, тебе будет достаточно взглянуть на этот рисунок, чтобы заснуть крепким сном без кошмаров... Что такое, Хиромаса? Ты чем-то недоволен?
Хиромаса резким движением одёрнул рукава, пряча разрисованные руки. Злость поднималась внутри душной волной.
- Ты мог бы хоть спросить, хочу ли я, чтобы ты надо мной ворожил!
- Но это самый простой и надёжный способ, - Сэймэй смотрел на него с искренним удивлением.
- Не в этом дело! Мы с тобой не так уж давно знакомы, а ты уже решаешь за меня, что для меня лучше. Я об этом не просил!
Сэймэй отвёл взгляд. Не виновато, а так, будто не хотел давать лишний повод для раздражения.
- Да, я ещё мало тебя знаю. Зато я хорошо знаю демонов и вижу, когда человек становится уязвимым перед ними. Запирая чувства внутри, прячась от боли и вины за опьянением, ты открываешь тьме прямую дорогу к своему сердцу. Не держи горе в себе, иначе оно станет для тебя ядом.
Хиромаса сжал губы, проглотив готовое вырваться возражение. Помолчал и ответил, стараясь быть сдержанным:
- Ты не раз говорил мне, что люди и их дела мало тебя заботят. И не скрывал, что тебе безразличны человеческие чувства. Как ты можешь судить о моём горе, если не испытывал подобного сам?
- Должен ли лекарь отрезать себе палец, чтобы постичь страдания больного? - Сэймэй грустно усмехнулся. - Верно, я предпочитаю наблюдать за человеческими страстями издалека. И все же ты неправ. Я испытал на себе, что такое потеря близкого человека. И я знаю, что испытал ты, когда твоя любовь умирала у тебя на руках.
- Не надо, - шёпотом повторил Хиромаса. Слова Сэймэя будто обернулись когтями, сдирающими последнюю бумажную створку, последнюю ширму между ним и невыносимой болью осознания потери. Все, что помогало ему не подпускать боль к сердцу, рушилось и таяло под беспощадными речами друга, - и непрошеные слёзы наворачивались на глаза.
- Прости, Хиромаса. Нельзя пройти через огонь, не обжигаясь; нельзя пережить утрату, не горюя. Позволь себе горевать. Плачь, если сможешь, или молись за её посмертный покой, или играй на флейте - только не молчи.
Хиромаса упрямо стиснул веки, но слёз было слишком много, они пробивались в уголках глаз и скатывались по щекам. Что-то рвалось в груди, и - странное дело! - чем острее становилась боль, тем легче и свободнее дышалось, точно душа понемногу освобождалась из засохшей глиняной скорлупы.
- Ты больше никому не подаришь эту луну, - услышал он тихий голос Сэймэя. - Но пройдёт время, и ты сможешь снова любоваться ею без горечи в сердце. Поверь мне.
