Work Text:
— Вряд ли это то, что ты хотел услышать… — начал Пип, дернув длинным ухом.
Питер перекупил верность Пипа после своей ссоры с Ричардом, как только узнал, что они стали работать вместе. Ничего предосудительного: Питер просто хотел получать отчеты, что все живы и что хватает ли денег на поддержание Мирового разума. Иногда Питер делился данными от разведки и шпионов в ответ. Об их с Ричардом общем, сломавшем все, секрете знала и третья сторона и Питер не был уверен, что когда прижмет, она будет играть по правилам.
— То-то ты на связь выходить не спешил, — Питер даже не оторвался от очередного казначейского отчета.
— Новы больше нет, Квилл.
Он еще подписывает что-то на автомате, читает следующее, когда до него доходит смысл сказанного, как до чувака срезанного плазменным выстрелом доходит, что его ноги теперь живут отдельно от тела. Вдоль позвоночника разливается холод.
Словно не замечая его оцепенения голограмма Пипа продолжает вещать, слова доносятся словно сквозь вату. Сознание сполохами выхватывает отдельные куски: «вакандцы», «открыли на свою голову», «пытались сохранить втайне, только из разлома такое поперло», «побледнел как мертвец, сказал, что уже дважды такое было», «мерзость несусветная», «сказал знает, кто ей нужен»...
— А потом босс взял вортексную бомбу и пошел. Один. Даже Т'Чалла заткнулся. А он говорил с этой… этим… и оно… отвечало. Обещал взорвать себя. Ты ж знаешь вортекс — фьють и ни атома не останется. Договорился… только искореженное пространство за спиной сомкнулось, мне аж чавк послышался, и все — тишь и космос, словно ничего и не было, лишь остовы кораблей догорают.
Первый планшет он швырнул в стену даже не закончив разговора. Потом — швырял все без разбора. Остановился только на бутылке спочки — сердце колотилось где-то в горле, медленно опадали сброшенные на пол листы, призрачно-синим мигал гололит — Пип отключился видя бессмысленность разговора.
Рухнул в чудом уцелевшее кресло — ноги не держали. В бутылке плеснуло и он раздраженно выдернул тугую пробку, приложился прямо из горла. Хорошо, что у него еще есть виски... у него не осталось ничего кроме виски…
Время тонет в пустоте…
Касание клинка к коже не отрезвляет, но разгоняет марево хмельного забытья. Питер еще сильнее откидывает голову на спинку кресла и кверх тормашками смотрит в яростные глаза Гаморы. Зрение слегка плывет и он заставляет себя сфокусироваться.
— Почему? — голос Гаморы хрипит, как после долгого крика.
Ему и остается только закатиться каркающим, скрипучим смехом, давиться воздухом и словами. Так и тянет выплюнуть, выхаркать из легких, из сердца: «На какое из сотен «почему» тебе дать ответ?» Почему не пошел вместе с ним? Почем я еще здесь? Почему… я еще жив?
Питер всхлипыет беспомощно, обессиленно. Смахивает текущую к виску слезу — это все от смеха, от выпивки, не бери в голову.
— Я… я променял его…
Бритвенно острый клинок у его горла даже не вздрагивает. Он сам прижимается к клинку, дает вспороть кожу. Выдыхает облегченно, когда кровь стекает под ворот:
— Ну?.. — почти просит.
— Нет.
Клинок исчезает незаметно, как и появился.
***
Дверь закрывается с легким щелчком, Гамора поглядывает на таймер и спешит мимо вырубленной охраны, туда, где ждет протащивший ее сюда Темный Ястреб. У нее на сегодня еще остались дела.
За спиной от невыносимой боли страшно воет раненый зверь.