Work Text:
Оставаться ночевать в труппе «Шуйюнь» давно стало обыденностью: все чаще Фэнтай даже не придумывал никаких объяснений этому, и, возвращаясь после пары дней отсутствия, просто говорил, что был занят, или что играл в мацзян в чьем-то доме. Он прекрасно знал, что гордость и суровое воспитание не позволят Второй госпоже устраивать скандалы прилюдно, а наедине он умел ее успокоить. Да и потом, ему было прекрасно известно ее отношение к их с Сижуем связи: Фань Сян-эр считала, что все допустимо, пока он не приводит в дом какую-нибудь забеременевшую от него танцовщицу и не объявляет ее своей наложницей. А его причуды относительно этого актера… Пусть их. Рано или поздно он же должен наиграться и остыть?
Остывать Фэнтай совершенно не планировал, хотя, например, изрядно мерз в последнее время. Фань Сян-эр, как строгая хозяйка, внимательно следила за расходом угля, хотя их семья не испытывала совершенно никакой нужды, и напоминала, что спать в прохладе намного полезнее для здоровья, а излишнее тепло вредит цвету кожи.
Сезон Сяосюэ же в этот раз выдался на удивление холодным. Ледяной ветер выстужал руки и лицо даже за непродолжительное время нахождения на улице и доставал в машине, а отсыревшая земля успевала за ночь схватиться тонким слоем хрусткого льда. Но снег, несмотря на название этого времени, все не спешил, и Бэйпин представлял собой довольно печальное зрелище с застывающей под ногами черной грязью между серыми стенами хутунов и с кривоватыми силуэтами деревьев, лишенных листвы. Кое-где, правда, на их ветвях виднелись яркие оранжевые пятна хурмы, но без снега, который помог бы ей стать сладкой и пригодной в пищу, она не могла принести хоть какую-то радость.
А тут еще и в собственном доме невозможно согреться.
У труппы «Шуйюнь» же всегда было по-настоящему тепло: Сижуй обычно страдал от холода, кажется, больше всех остальных, вместе взятых, и оттого становился просто невыносимым. Поэтому Сяо Лай внимательно следила, чтобы кан в его комнате всегда был жарко натоплен, а в жаровне под чайником с водой всегда тлели горячие угли.
Чэн Фэнтай спешил сюда за многим – отвезти Шан Сижуя в театр (хотя в холодные месяцы тот сокращал количество выступлений, чтобы беречь горло), принести свои сплетни и собрать здесь новые, развеяться от хандры, неумолимо подступающей от тоскливых видов за окном. Ну и, конечно, чтобы согреться после собственного дома. Сижуй всегда был доволен его присутствием и, как иногда казалось, был бы рад и вовсе не выпускать его – ни из объятий, ни из постели, ни за ворота. И Фэнтай оставался – на ночь, на две, порой даже на три.
После каждого вечера, полного разговоров и поедания горячего печеного батата, после долгих, ленивых ласк и шепота, смешанного со смехом, Чэн Фэнтай засыпал совершенно спокойно, прекрасно зная, что Сижуй, крепко прижатый к его телу, тоже готов уснуть. Так было всегда – и сегодня тоже.
Вот только в глубокой ночи его разбудила настойчивая возня под боком и тихий голос над самым ухом.
- Эр-Е. Эр-Е, просыпайся.
Фэнтай малодушно попытался сделать вид, что не слышит, но голос становился все настойчивее, и к нему добавилось тормошение за плечи.
- Эр-Е, вставай.
Сопротивляться было бесполезно. Чэн Фэнтай глубоко вздохнул и открыл глаза. В комнате было на удивление светло, хотя ни свечи, ни старая керосинка не были зажжены. Но и свет был не теплый, а бледный, прохладный – и исходил от заклеенного бумагой окна.
Сижуй сидел на краю кана, одетый в свой стеганый чаншань.
- Вставай!
- Сколько времени?.. – Несмотря на то, что в комнате было необычно светло, Фэнтай готов был поклясться, что утро еще не настало. И он не ошибся.
- Третья стража, - Фыркнул Сижуй. – Вставай. На улице пошел снег, я совсем не могу заснуть и хочу посмотреть на него.
Чэн Фэнтай со стоном снова накрыл голову одеялом. Кажется, сейчас едва-едва за полночь, время самого сладкого сна…
- Если ты не встанешь сейчас и не оденешься, то я схвачу тебя и вынесу на улицу прямо так!
Угроза была серьезной, а главное, с Сижуя ведь бы сталось так и поступить.
- Шан-лаобань такой бессердечный, - буркнул Фэнтай, снова высунувшись из-под одеяла. Ему на голову тут же приземлилась его одежда – брюки, рубашка, жилет и пиджак. Их он перед сном бережно повесил, но теперь, спешно сдернутые с вешалки и скомканные Сижуем, они были измяты и выглядели как будто он в них и спал.
- Пойдем, Эр-Е, - еще раз попросил Сижуй. Он стоял, нависая над каном, хмурясь, смотрел прямо и уверенно, и в его темных глазах не было и тени сонливости.
Спорить явно было бесполезно. Если Шан Сижуй вбивал себе что-то в голову, то противостоять ему было все равно что спорить с ослом. Он жил такими порывами, словно находясь частью души в каком-то своем, особенном мире, и зачастую долг Фэнтая в эти моменты заключался в том, чтобы следовать за ним – и, если что, оградить его от последствий очередной выходки.
Но именно такого Сижуя Чэн Фэнтай и любил.
Потому он только еще раз вздохнул, чтобы хоть немного выразить свой бесполезный протест, и стал натягивать одежду, чувствуя, как мурашки побежали по коже от контраста жара, скопленного одеялом, и прохладного воздуха комнаты. Перед самым выходом ему, закутанному в пальто с пышным меховым воротом, пришлось еще и придержать Сижуя, напоминая тому о необходимости накинуть плащ. Тот так торопился на улицу, что, кажется, даже позабыл о своей нелюбви к холоду.
Во дворе сыхэюаня было светло и тихо. Посветлело кругом от снега – он лежал плотным слоем на земле, крышах, ветках сливы, и как будто светился сам, а заодно скрадывал своей невесомостью звуки. Видимо, за то время, что Фэнтаю удалось поспать, прошел сильный снегопад. Сейчас же лишь мелкие, отдельные снежинки кружились в воздухе, а сквозь рваные белесые тучи проглядывало темное небо.
Сижуй глубоко вдохнул прохладный воздух и разулыбался, довольный непонятно чем.
- Пойдем, посмотрим на город с горы Цзиншань? – Предложил он. – Все такое белое, нетронутое. И не так уж холодно…
Тут он был прав: с появлением снега словно бы стало теплее, и холод казался не таким пронизывающим до костей, как еще полсуток назад, в ветренном унылом бесснежье.
Они вышли за ворота, и Сижуй уверенно направился по переулку туда, где бывал бесчисленное количество раз – именно на гору он ходил разогревать голос, и туда же отправлял заниматься и остальных. Он шел быстро и ровно, и, что удивительно, молча. Он точно забыл, что с ним рядом еще и Чэн Фэнтай, который едва поспевал за этим шагом, придерживая шляпу.
На горе оказалось куда холоднее, чем внизу, под защитой стен. Небо, уже не скрытое облаками, отдавшими весь свой снег, чернело над крышами Запретного города, а по черепице скользили яркие блики от света полной луны.
Сижуй смотрел на луну широко распахнутыми глаза. Его дыхание срывалось белым облачком пара и растворялось в ночи. Чэн Фэнтай залюбовался им – в холодном лунном свете, среди белого снега, Сижуй показался ему статуэткой, выточенной из цельного куска роскошного белого нефрита. Он не двигался, не сводя взгляда с луны, и о том, что он живой человек, напоминало только дыхание. В этот момент Сижуй, казалось, стал бесконечно далек – и от Фэнтая, и от всего земного. Он принадлежал холоду и луне.
Чэн Фэнтаю на мгновение стало не по себе, когда он рассматривал это выбеленное светом и снегом лицо с гладкой кожей. Захотелось немедленно поймать его в ладони, смять пальцами щеки, убеждаясь, что они мягкие, а не из холодного нефрита, и целовать – пока на коже не появится яркий румянец, пока это неестественно красивое лицо не станет живым, знакомым.
- Ледяной диск луны взошел на небо,
На нем виден Нефритовый кролик,
Одинокая луна в небе, словно Чанъэ, покинувшая Лунный дворец,
Я и сама подобна Чанъэ, покинувшей Лунный дворец…
Чистый, словно вырезанный из свежего снега и мороза, звонкий голос Сижуя разрезал тишину ночи, отразился от блестящей чешуи черепицы на крышах. Фэнтай невольно улыбнулся, узнавая арию из «Опьяненной наложницы». Первая опера, на которой он присутствовал и с которой началось его странное увлечение. Первый взгляд, брошенный на сцену через собственное удивление. Первая драка за Сижуя, в которую он ввязался и вышел героем – сколько их еще будет потом…
Где-то внизу, под горой, залаяли во дворах собаки, разбуженные пением.
- Кажется, им не понравилось, Шан-лаобань, - шутливо заметил Фэнтай. Сижуй рассмеялся, повернувшись к нему – снова живой и привычный, со смешливо насупленными бровями и ярким блеском в темных глазах.
- Конечно. Им далеко до Шуньцзы! Ничего не понимают.
- Просто дворовые собаки, откуда им знать столько, сколько знает придворная собака самой княгини, - услужливо поддакнул Чэн Фэнтай, вспоминая пса, когда-то выдавшего спрятавшегося за сценой Сижуя из любви к его голосу. – Они ведь не могут оценить прекрасный голос Шан-лаобаня.
- Уж не тебе говорить про оперу, в ней больше тебя любая собака смыслит, - не упустил случая уколоть его Сижуй. Фэнтай опешил. Мало того, что его донимал мороз, так еще и Шан Сижуй решил наговорить ему грубостей.
- Да что ты за человек такой. Среди ночи поднял, притащил сюда в холод, теперь еще и выругал. В чем я снова виноват?
- А я разве ругал? – простодушно улыбнулся Сижуй. - Просто сказал.
В этот раз, правда, его улыбка не сработала, и Чэн Фэнтай продолжал смотреть на него сердито и недовольно.
- Просто сказал? – Буркнул он.
- Просто сказал, - упрямо повторил Сижуй и, видимо, решив, что кто первым успел обиделся, тот и прав, решительно отвернулся, недовольно насупившись. Помолчав пару минут, он снова запел:
- Как Чанъе, сошла я с небес,
Одиноко провожу время в покоях Холодного дворца,
Ах, совсем одна в покоях Холодного дворца…
Чэн Фэнтай тихо фыркнул. Сердиться долго на Сижуя у него не хватало никакого терпения. А еще он был прав: сколько бы Фэнтай ни ходил в театр, сколько бы ни смотрел пьесы, сколько бы ни слушал пение – как следует разбираться в цзинцзюй так и не научился. Он умел лишь угадать чувственную, эмоциональную сторону повествования, а сравнить мастерство исполнения был совершенно не способен, довольствуясь тем мнением, что все, что срывается с губ Шан-лаобаня - золото и серебро, а остальным актерам не извлечь из горла даже медь.
- Очень холодный дворец, уже зуб на зуб не попадает, - пожаловался он, кутаясь в меховой ворот своего пальто. – Шан-лаобань, вредно напрягать горло на морозе. Давай вернемся домой.
- О перила яшмового моста опираюсь,
Вижу, как две утки-мандаринки играют в воде…
- У тебя руки уже ледяные, горло наверняка тоже остыло, - Чэн Фэнтай перехватил ладонь Сижуя на очередном изящном жесте и притянул его к себе. – И весь ты замерз. Нужно вернуться домой, в тепло.
- Это ты сам замерз и жалуешься, - все еще насупленно буркнул Сижуй. Вырываться, он, впрочем, не спешил и охотно прижался к Фэнтаю, распахнув полы его пальто и обвивая его талию руками. Фэнтай укутал его, покрепче прижимая к себе.
- Хорошо-хорошо. Я жалуюсь, отведи меня домой.
- Сегодня, вообще-то, особенный день, Эр-Е.
- День, когда я замерз до смерти, - согласился Фэнтай и ойкнул, получив болезненный щипок за талию.
- Сегодня ровно девятьсот сорок два года с дня, когда Су Дунпо разбудил Хуайминя.
Чэн Фэнтай только вздохнул.
- Меня тоже разбудили сегодня, но кто запишет это в историю и вспомнит спустя девятьсот лет?
- Ты будешь слушать, или нет?! – Гибкие и сильные пальцы Сижуя подобно когтям ловко впились под ребра так, что даже плотная ткань пиджака и жилета не защитила. Болезненно охнув, Фэнтай поспешно заверил, что будет слушать. Сижуй продолжил: - В шестой год Юаньфэн, в двенадцатую ночь десятого месяца поэт Су Дунпо не мог уснуть. Лунный свет проникал через окно, и он не мог спать, глядя на эту красоту. Он встал и прямо среди ночи отправился в храм Чэнтяньсы, где тогда жил его друг, Чжан Хуайминь. Когда он пришел, то Хуайминь крепко спал, но проснувшись, безропотно согласился прогуляться с Су Дунпо на холоде под луной…
- Ммм, - понимающе протянул Чэн Фэнтай.
- Седьмой господин Ду однажды рассказал мне эту историю, а я запомнил. Он сказал еще, что люди, в основном, помнят именно Су Дунпо и его прекрасные стихи, но нельзя забывать и Чжан Хуайминя, ведь такой человек, который отправится даже в холодную ночь, вырванный из объятий сладкого сна, обязательно нужен каждому. Который будет рядом, когда стало радостно, или когда стало одиноко, или когда даже просто луна не дает уснуть.
Чэн Фэнтай прекрасно представил себе лицо Ду Ци, который пылко рассказывает эту историю Сижую, и подытоживает, надеясь, что подтекст этой истории будет полностью ясен: «Такой человек, как Хуайминь, непременно нужен каждому, брат Жуй! Ты всегда можешь положиться на меня!». Не менее ясно представился и Сижуй, слушающий его с немного простодушным видом, и думающий совершенно о своем.
Фэнтай улыбнулся, довольный своим превосходством над Седьмым Ду.
Сижуй уютно и тепло прижимался к нему, и Чэн Фэнтай понимал, что этот человек снова нашел способ сказать о своих чувствах, и потому и притащил его сюда, в морозную ночь – а совсем не для того, чтобы просто спеть строки из «Опьяненной наложницы» над Запретным городом в ночной тишине. Подумав об этом, Фэнтай почувствовал, как его переполняет нежность – от былой обиды на колкие замечания о понимании оперы не осталось и следа.
- Если ты - Ян-гуйфэй, то у тебя должен быть свой Тан Мин-хуан, если ты - Юй Цзи, то рядом с тобой должен быть Чу-баван, - тихо заговорил он. – Если ты Бо Я, то я стану твоим Чжун Цзыци, даже если не разбираюсь в музыке. Если тебя лишает сна луна, как Су Дунпо, то я пойду с тобой любоваться ее светом, несмотря на то что хочу спать.
- Все так, - серьезно кивнул в ответ Сижуй. – Ты для меня – тот самый Хуайминь.
- Который скоро превратится в лед от холода, и некого тебе будет донимать. Идем домой, Шан-лаобань.
Сижуй фыркнул, но согласно кивнул и отстранился. Он, не оглядываясь, поспешил по тропе вниз с горы к городу, к спящим хутунам. Чэн Фэнтай шел следом, смотря ему в спину, и думал, что быть чьим-то Хуайминем - быть тем, кого позовут в самую важную, самую одинокую или самую прекрасную минуту – это то, ради чего не жаль даже замерзнуть до смерти.