Work Text:
— Неужели ты думал, что я буду полностью тебе подчиняться?
Голос Кризалиса звучит глухо, Володя никогда так не разговаривал. Даже когда сильно злился — хотя Женя не может припомнить, когда бы Володя злился совсем уж сильно, и притом не был ещё Кризалисом. Женя отступает. Кризалис не двигается, просто стоит и смотрит на него — совершенно не Володиными глазами. Никакой это не Володя. Что хотел — то и получил, так что да, перед ним Кризалис во всём своём великолепии. Только какой-то пугающе вменяемый. Пугающе спокойный Кризалис. Впервые с самого ритуала Женя думает, что идея вернуть именно его, а не Володю, была очень так себе идея.
— Моя прекрасная бабочка, — бархатисто говорит Кризалис, и Женю пробирает дрожью по спине. — Если ты думал, что я буду таким же, как тогда, в клетке — то ты ошибся.
Кризалис улыбается. Это натуральное безумие, только в чём-то ещё более страшное, чем то, что Женя помнит. Тогда лицо Кризалиса кривилось, улыбка была откровенно уродливой, скорее похожей на оскал, но теперь… Теперь его лицо обманчиво нормальное, и улыбка расположила бы к себе любого, кто не стал бы заглядывать ему в глаза. Только вот не заглянуть в них невозможно, а в тех глазах ни капли тепла, ни капли добра, ни капли человека. Там ярость. Такая горячая, что кажется холодной. Такая, какую Женя себе и вообразить не мог. Он ещё немного отодвигается от Кризалиса. Хотя, положа руку на сердце, испытывает сейчас очень противоречивые чувства, и придвинуться ближе, приблизиться, даже прикоснуться и прижаться ему хочется не меньше, чем позорно сбежать.
— Я не думал ничего такого, Кризалис, — наконец-то берёт он себя в руки. — Я и не собирался тебя контролировать. Я знаю, что это невозможно. Скорее уж ты…
Он улыбается. Судя по тому, как меняется выражение глаз Кризалиса, как они вспыхивают, эта улыбка — улыбка совсем не Жени, а Поэта. Может быть даже почти такая, какой он улыбался ему в больнице. Женя почти уверен, что она не хуже тех, какие он дарил Даме. С такими, как она и Кризалис, ему хочется улыбаться только так.
— Ты поможешь мне? — спрашивает Женя Кризалиса.
— Не так, как ты рассчитываешь, — смеётся Кризалис.
— А откуда же ты знаешь, на что я рассчитываю?
— А я стал довольно догадливым, моя прекрасная бабочка, — Кризалис приближается к нему вплотную, и Женя понимает, что отступать дальше некуда, у него за спиной стена. Даже не дверь, не окно. Стена. Женя очень старается не выдавать всех противоречивых чувств, что его одолевают. — Смерть — это неприятно, но очень интересно. Смерть меняет. Но ты и сам это знаешь.
Кризалис кладёт ладонь ему на шею, и на какое-то мгновение Женя думает, что он её сейчас возьмёт и сломает. Просто так. Взгляда он, тем не менее, не отводит, продолжая смотреть Кризалису прямо в глаза.
— Ты ведь посвятишь меня в свои планы, Кризалис? — спрашивает Женя.
— Нет, моя прекрасная бабочка, это лишнее. Но наши с тобой цели во многом совпадают. А о прочем… О прочем тебе знать не стоит, — он снова улыбается, а Женя снова чувствует сводящую с ума смесь страха и чего-то, что совсем, совсем не страх. Вместе это какое-то безумие, натуральнейшее безумие, ещё хуже, чем было в клетке, потому что там безумие было простое и откровенное, да и непривлекательное, а теперь оно какое-то… будто бы нормальное. Нормальная ненормальность страшнее всего остального, это Женя уже успел понять.
Они проводят вместе на Женином чердаке три дня. Все три дня Женя изучает Кризалиса и поражается, насколько он знакомый и незнакомый одновременно. Иногда почти что с ужасом видит у него что-то, что совершенно точно принадлежало ещё Володе. Какие-то жесты, взгляды, что-то трудноуловимое. Каждый раз это словно призрак увидеть. Женя понимает, что скучает. Гонит от себя это чувство — но оно в результате становится только сильнее и настигает его в самые неподходящие моменты.
Только вот пути назад нет. Нельзя прийти снова к богине и заявить, дескать, госпожа, я передумал, верни мне того, другого, того, кого я хочу видеть на самом деле. Я наконец-то всё понял, госпожа, я был неправ. Тем более, что… Не так уж он уверен, что хочет видеть рядом с собой только Володю. Что он хочет, чтобы всегда был только он. Володя, как ни крути, вряд ли сумеет справиться с тем, что нужно Жене. Что нужно Поэту, вот так. Поэту. Хватит уже этих Жень. Нет уже никакого Жени. Хватит уже даже в собственной голове воскрешать это имя. Хватит. Есть Поэт и только Поэт.
А ещё Кризалис его любит. Это страшная любовь, Поэту приходит на ум, что любовь и ярость у Кризалиса одинаковы. Убивает и любит он тоже одинаково. Теперь. Когда-то, в больнице, было иначе, думает Поэт. Но там и Кризалис был другим. Там он был уничтоженным, искажённым Володей. А этот — совсем другое дело. Он словно сформировался, сформулировался, пока был мёртв. Теперь им хорошо вместе. Хотя иногда Поэту всё-таки чего-то не хватает. Он понимает, кого ему не хватает, но не желает думать о том, что же именно в несуществующем больше Володе было ему настолько важно, что теперь без этого так пусто и одиноко. Догадывается ли об этом Кризалис — он не знает.
В полутёмной ванной на второй день этой странной совместной жизни Поэт долго изучает соседствующие печать Гекаты чуть пониже ключиц и несколько свежих укусов. Думает о том, что это тоже своего рода печати, и смысл у них тот же самый, что и у метки его госпожи. И это ему нравится. Очень, очень нравится. Он обводит пальцами контуры печати. Она молчит, это просто чуть шероховатый на ощупь узор. Потом так же гладит все укусы, оставленные на нём Кризалисом. Они отзываются лёгкой саднящей болью, которая Поэту тоже нравится.
Вот только хочется, чтобы обняли. Чтобы Кризалис его обнял, как когда-то обнимал Володя. Чтобы согрел. Просто был рядом. Но Кризалис не умеет. И не понимает смысла. Его можно попросить. Можно даже сыграть в увлекательную и опасную игру — и приказать, он даже подчинится. Ему не сложно, его это даже забавляет. Временами Кризалису ужасно нравится играть в послушного зверя. Поэту это временами тоже нравится. Но только не в этом случае. Он понимает, что этого будет недостаточно. Это будет не то.
Потому засыпая Поэт чувствует себя ужасно одиноко. И злится на себя за это, и изо всех сил гонит от себя это чувство. Не выходит, но устав от борьбы с собой он обычно засыпает как убитый.
Огнепоклоннику Поэт ни слова не говорит о том, что всё получилось. Не стоит Огнепоклоннику видеть такого Кризалиса. Почему? Поэт не знает. Но уверен, что не стоит.
На четвёртый день Кризалис исчезает. Не попрощавшись, ничего не объясняя, просто на четвёртое утро его сторона их импровизированной постели пуста, одежды и обуви на месте тоже нет. Поэт не ищет его. Не думает даже пытаться. Не только потому, что Кризалис вряд ли обрадуется попыткам его «пасти». Но и потому, что понимает — если Кризалис не захочет, чтобы его нашли, никто не сумеет этого сделать. Даже он. Кризалис не человек. Не Володя. А ещё Поэт догадывается — Кризалис всегда будет где-то близко. Почти что рядом. Не упустит его из виду. С одной стороны, это здорово успокаивает. С другой… всё те же странные смешанные чувства.
Первый труп Поэт обнаруживает спустя ещё неделю.
Накануне ночью переговоры у него не задались. Нет, ему заплатили. Даже столько, сколько он потребовал. Но Поэт всем своим существом чуял: что-то нечисто. Зря он ввязался именно в это дело. Опыта ему всё ещё не хватало и наглость эту нехватку едва ли компенсировала. Поэт чувствовал, что грядут неприятности. Судя по всему, думает он, изучая весьма жутко располосованное тело, лежащее в тёмной подворотне рядом с его домом, это как раз-таки они и были, те самые неприятности. Не успевшие дойти до него, зато успевшие — до Кризалиса.
В том, что автор этого… арт, простигосподи, объекта именно Кризалис, Поэт не сомневается ни разу. А кто ещё это может быть? Выражение дикого ужаса на лице покойника тому дополнительное подтверждение. Кто хочешь почувствует дикий животный ужас, доведись ему столкнуться в подворотне с Кризалисом. Это у него такая чудесная особенность. Особенно, думает Поэт, теперь.
Он представляет, как всё произошло. Как, должно быть, Кризалис просто загородил этому типу выход из подворотни, просто встал у него на пути, сунув руки в карманы. Тот, думает Поэт, скорее всего попытался сперва послать наглого и тупого лоха, не рассмотрев его в скудном свете. Не рассмотрев ледяных почти чёрных глаз, не поняв, что послать его — всё равно что попытаться сказать льву обычное кошачье «брысь». А потом, думает Поэт, этот без пяти минут покойник и вовсе решил, должно быть, просто пройти мимо, отпихнув Кризалиса плечом. Или ещё хуже — додумался замахнуться на него. Испугать. Конечно, смертный приговор он подписал себе вовсе не этим. А тем, что вообще решил покуситься на его, Поэта, безопасность. Но таким образом он исполнение этого приговора ускорил. И совершенно точно повлиял на методы, которыми всё совершилось.
Решил покуситься на безопасность… Вот оно что. Кризалис в самом деле всегда где-то рядом. Кризалис в самом деле бережёт его. На свой извращённый манер, но каков эффект! Поэт не питает иллюзий в отношении того, что его клиентам хватит одной такой наглядной демонстрации. Понимает, что будут и другие любители испытать судьбу. И понимает, что не боится. Чего ему бояться теперь? Кроме самого Кризалиса. А его бояться точно не стоит. На свою бабочку Кризалис не нападёт никогда. Как бы там Поэт не воображал себе его руки, ломающие его шею. Нет, такого не будет. Кризалис добровольно не отдаст его никому, даже смерти. Особенно смерти.
Поэт торопливо уходит из подворотни, несколько раз проверив, не измазал ли в крови ботинки. Не хватало ещё притащить улики к себе в укрытие.
Ещё через месяц, выходя с очередной промзоны на глухой окраине, Поэт обнаруживает новых двоих. И если предыдущий несчастный успел даже остыть, то эти погибли только что. Должно быть, это была засада на него. О которой он не знал, даже не подозревал, что она возможна — хорошо спланированная засада. Вот только те, кто её планировал, не учли Кризалиса. А он-то их, как говорится, учёл, хаха. Поэт не особенно присматривается к паршиво выглядящим трупам. Он выбегает на открытую площадку, надеясь увидеть Кризалиса — ведь не мог же он успеть далеко уйти!
Поэт замечает его у наполовину развалившегося кирпичного корпуса. Тот стоит и смотрит на него. Стоит расслабленно, будто бы ждал, когда же его заметят. Поэт поклясться готов, что Кризалис улыбается. Мол, цени, моя драгоценная бабочка, я всегда рядом. Я всегда буду рядом с тобой. Что бы ни случилось. Где бы ты ни оказался. Поэт улыбается ему в ответ, зная, что тот поймёт. Не увидит — но тоже будет знать. Поэт улыбается и себе. Улыбается торжествуя.
Кризалис разворачивается и уходит. Словно растворяется среди руин промзоны. Поэт его не преследует. Хотя и хочется. Отчаянно хочется. Догнать, обнять, прижать к стене, поцеловать, почувствовать запах крови, сойти с ума окончательно, принять Кризалисову ярость в себя, в свою жизнь, в свой собственный разум. Но нет. Нет. Поэт не следует за ним.
Он снова думает о том, почему Кризалис убивает. Потому что хочет его защитить? Потому что ему это попросту нравится? Потому что иначе не может? Всё сразу? Поэт не знает. Но полагает, что всё сразу. Мысль о том, что Кризалис хочет его защищать, ему нравится. Воображение рисует Поэту Кризалиса эдаким чудовищем в тенях за его спиной, которого никто не видит, пока не станет слишком поздно. Картинка красивая, да и от истины недалека.
Во всяком случае, Кризалис явно не против планов Поэта. Вот Володя… Володя, должно быть, высказал бы ему тысячу и одно возражение и вообще попытался в очередной раз сделать всё по-своему. «Посиди здесь, я всё сделаю сам, а ты посиди и подожди, пока я принесу тебе результат, и мне плевать, что тебе не понравится, ведь я-то знаю лучше!». Да, как-то так, должно быть, это и вышло бы. Хорошо, что на его стороне Кризалис, именно Кризалис, а не Володя. Ведь хорошо?.. Поэт очень старается почувствовать это «хорошо», эту уверенность, но что-то царапает его изнутри, царапает тем сильнее, чем больше он об этом думает. Так что он решает перестать копаться, перестать думать, перестать заглядывать в себя и уж точно не пытаться разобраться, что же там его так царапает. Не имеет значения. Никакого значения это не имеет.
Поэт отправляется домой. Точно зная, кому нанесёт визит вскоре. Ведь он почти что нашёл место, где скрывается их с Кризалисом дорогой доктор. Ещё чуть-чуть — и будет знать наверняка. Да, пора бы наведаться к нему, поздороваться. А в самый ответственный момент Поэт будет не один. Он точно это знает.
Поэт улыбается. Осталось немного — и главная проблема его жизни будет решена. Потом будут другие, но этой — о, этой уже не будет. Не будет никогда, и он будет счастлив. Так счастлив, как никогда не был. И совершенно свободен.