Work Text:
— Грань между наивностью и надеждой почти невидима… — Посейдон посмотрел на него со странной смесью презрения и сожаления, поднимая свой трезубец, чтобы потопить флот.
И Одиссей понял, что извинение не сработало. Он что-то не то сказал? Или бог просто решил поиздеваться, предложив ему извиниться? Или… с каких пор богов удовлетворяли просто слова?..
Во имя Тартара, точно! Возмещать обиду, нанесённую богу, особенно такому раздражительному и гневному, как Посейдон, определённо следовало не словами. Совсем не словами.
— Я принесу жертву! — быстро сказал он. — Чтобы возместить свой проступок. Гекатомбу!
Бог приостановил свой трезубец, уже начавший замах. Вздыбившиеся было волны вновь улеглись, безвредно качнув корабли, вызвав испуганные шепотоки у команд. Посейдон выглядел позабавленным. Насмешливо покосился на смертного с высоты своего роста:
— Ты правда думаешь, что за необратимое увечье моего сына этого будет достаточно?
«Необратимое… постоянный ущерб… чем можно хотя бы отчасти возместить подобное? -голова была тяжёлой и гудела от девятидневного недосыпа, мысли метались, словно рой потревоженных пчёл. — Постоянно приносить жертвы? Или даже…»
— Я построю тебе храм! Лучший среди окрестных островов!
«Только дай нам выжить и добраться до родной Итаки!» — взмолился он мысленно, не вставая с колен, до боли вцепившись ногтями в мокрую скользкую палубу, словно надеясь так удержаться в реальности.
— Мм, соблазнительно, — усмехнулся Посейдон. Бог больше не выглядел гневным, казалось, он всерьёз оценивал его предложение. Или просто развлекался с беспомощной добычей. — Но… всё ещё недостаточно. Что ещё ты можешь предложить, а, маленький король?
Он окинул Одиссея скептическим взглядом, словно намекая, что у того больше ничего не осталось, кроме собственного тела. Тела…
Ему было сложно сосредоточиться, сложно вообще думать. Хотелось просто закрыть глаза и забыть обо всем, смерть почти казалась соблазнительным выходом. Но Одиссей отвечал за своих людей, должен был вернуть их домой. И сам должен был вернуться к жене и сыну!
Посейдон остановился — а значит Одиссей все-же нащупал верную тропку в обход божественного гнева. Ему просто нужно было… предложить что-то ещё. Но что, если у него не осталось ничего, кроме собственного тела?
Тела… Неужели?
Посейдон не был Зевсом, знаменитым своими амурными похождениями, но тоже не отказывался от «сладких даров Афродиты». Да и любовников у него определённо было больше, чем один зевсов Ганимед. Говорили даже, что Патрокл… Сам он, правда, никогда этого не признавал. Но и не отрицал тоже.
— Я готов отдать все, что Владыка Океанов пожелает получить.
Одиссей постарался вложить в слова нужный оттенок соблазна и не чувствовать себя при этом идиотом. Идиотом, ступающим на очень тонкий лёд. Он улыбнулся с фальшивым смущением и изящно заправил за ухо отросшую прядь волос.
Посейдон посмотрел на него слегка озадаченно. Одиссей старательно захлопал ресницами, почти ожидая, что его сейчас прихлопнут на месте просто за попытку намекнуть на что-то подобное. Он не чувствовал ни смущения, ни отвращения от самой идеи, только растущий страх, что у него не получится и это будет означать смерть для них всех на этом самом месте. Потому что других идей у него не было.
Посейдон… рассмеялся. Не низким угрожающим смехом, а лёгким, весёлым, словно увидел что-то действительно очень забавное. Тем не менее, этот максимально не подходящий к ситуации смех вызвал холодные мурашки по спине Одиссея.
Отсмеявшись, Посейдон спрятал трезубец, превратив его обратно в воду, а затем легко ступил с опустившегося гребня волны на палубу их корабля. Одиссей вежливо поднялся навстречу и очень постарался не вздрогнуть и не отступить, когда насмешливый взгляд бога вновь прошёлся по всему его телу от макушки до пяток.
— Что, правда настолько отчаялся? — поинтересовался Посейдон с насмешливым сочувствием. — А что, если я… соглашусь?
— Это будет честью для меня, — Одиссей улыбнулся шире, продолжая игру, несмотря на страх, сковывающий внутренности льдом. Если у него получится, по крайней мере его люди останутся в живых…
Насчёт себя Одиссея уже не был так уверен. Бог был на две головы выше него и более широкоплечим, чем Эврилох. Одиссей сильно подозревал, что, скорее всего, не переживёт исполнения собственной идеи.
Но если это спасёт жизнь остальным…
Прохладная ладонь подцепила его за подбородок, заставив задержать дыхание. Посейдон слегка повернул его лицо, сперва в одну сторону, потом в другую, изучая со странным любопытством. Одиссею казалось, что бог видит его насквозь. Но остановиться сейчас означало бы признать фальшь — и, скорее всего, получить верную смерть для всех от рук оскорблённого божества. Поэтому, продолжая улыбаться, он осторожно потёрся щекой о чужую ладонь.
Посейдон тихо фыркнул:
— Ты маленький наглец, фальшивый праведник, не способный даже закончить свою работу, — проворчал он, впрочем не убирая руку. Хороший знак… наверное. — Но природа одарила тебя неплохой внешностью. И впечатляющей наглостью. Ну что же, ты сам предложил.
Усмешка Посейдона стала хищной, мелькнули заострённые зубы. Одиссей буквально заставил себя вдохнуть, пока голова не закружилась. Он даже не мог припомнить другого случая, когда собственная сработавшая хитрость пугала его куда больше, чем не сработавшая.
— И только попробуй теперь сказать «нет», — ладонь скользнула по его лицу, зарылась в волосы и сжалась, задирая голову, заставляя смотреть прямо в мерцающие голубые глаза без зрачков. Одиссей едва удержал улыбку на месте. Посейдон склонился к самому его лицу и усмехнулся. — Мне нравится твоя идея с храмом. Так что ты будешь жить в любом случае. А твои люди… если расплатишься за их жизни сейчас, то они выживут. Если хоть раз попытаешься сказать «нет» — им не повезёт. Ясно?
Одиссей слегка озадаченно моргнул. Он не планировал выживать в этой заварушке, слишком уж шансы были сомнительными, чтобы на них надеяться. Скорее всего, он умрёт либо в процессе, либо от последствий… И это даже к лучшему, он все равно не смог бы смотреть в глаза Пенелопе после такого…
— Эй, — Посейдон слегка тряхнул его. — Ты понял?
— Д-да, Повелитель Приливов… — Одиссей с трудом сглотнул, стараясь сделать это незаметно.
— А по-моему не очень, — Посейдон негромко фыркнул и внезапно присел на бортовое ограждение, что почти уравняло их в росте теперь. И притянул Одиссея к себе. Куда ближе, чем тому хотелось бы. — Мм, продолжай.
— Прямо… здесь? — Одиссей спиной чувствовал изумлённые и ошарашенные взгляды команды.
— Что, уже готов отказаться? — глаза бога блеснули странным весельем.
— Н-н… ни за что, — вовремя исправился Одиссей. Кто знает, не засчитает ли Посейдон любое «нет» как приговор?
Прохладная нечеловечески большая ладонь скользнула по его спине, неожиданно мягко, прежде чем пальцы сжались жёстче, полуобхватив его за талию.
— Я мог бы сломать тебя пополам одним движением, — почти промурлыкал Посейдон. — Но я хочу посмотреть, как далеко заходит твоя наглость. И смелость тоже. Твой ход, маленький король.
Эти слова вновь запустили полчище мурашек по спине Одиссея. Он знал, чем рискует, он практически смирился с этим…, но самому шагать навстречу смерти было чем-то иным. А напоминание о его королевском статусе теперь казалось утончённым издевательством.
Пожалуй, ему стоило поблагодарить свой недостаток сна. Из-за него мир всё ещё казался немного нечётким, приглушённым и размытым, а мысли путались, сглаживая весь ужас ситуации.
Он поднял глаза на Посейдона, изучающего его с насмешливым любопытством. Вблизи он выглядел ещё великолепнее, такой нечеловечески прекрасный, что, даже несмотря на весь страх, к нему хотелось прикоснуться. Одиссей решил согласиться с этим безумным желанием.
Возможно, тогда бог убьёт его быстро.
Рука подрагивала, когда он рискнул положить её на грудь бога, касаясь невероятно гладкой и белоснежной, словно лучший афинский мрамор, кожи, обтягивающей рельефные каменные мышцы. Посейдон весь был словно ожившая мраморная статуя, живая и дышащая, и настолько идеальная, что она не могла бы выйти из-под рук человеческого скульптора.
Где-то сзади послышались изумлённые и испуганные вздохи команды, добавляя колючих иголочек к текущему по спине холодку страха.
Одиссей замер, глядя в сияющие глаза и ожидая неизбежного наказания. Он чувствовал, как вокруг бога дрожит сам воздух, словно более густой, напоенный силой и неслышным грохотом отдалённого шторма. Та же сила сейчас билась под подушечками его пальцев, едва касавшихся прохладного тела божества.
Наказания не последовало.
Посейдон посмотрел на него с насмешливым удивлением и чуть выгнул идеально-чёрную бровь: «Что, всего лишь?»
И Одиссей осознал, что зачарованно всматривается в лицо бога. И что его тянет к этому одновременно жуткому и нечеловечески красивому существу. Что он готов продолжать эту опасную игру уже даже не ради спасения жизней своих людей и своей собственной. А потому, что ему самому этого хочется.
Хочется прикоснуться. Ощутить. Получить то, что ему захотят дать. Даже если это убьёт его.
И это было ужасно. Он любил свою жену, и он не разлюбил её в этот момент, но его тянуло к другому. Все перестало быть игрой, превратившись в настоящее желание, причудливо смешанное со страхом в его затуманенный голове. Его словно зачаровало, как змея зачаровывает кролика своим гипнотическим взглядом, заставляя шагнуть ближе… и ещё ближе…
Он очнулся, когда его ладони уже скользили по плечам Посейдона, прослеживая рельефные изгибы могучих мышц, а дыхание бога почти касалось его щеки. Посейдон чуть заметно усмехался краешком губ. Одиссей едва собрал у себя в голове рассыпающуюся картинку реальности и решил, что раз его ещё не убили, то, значит, все идёт как надо.
Да, он на грани того, чтобы поцеловать бога, и всё ещё не уверен, что его не убьют за это. Да, Посейдон, скорее всего, просто развлекается, и жизнь его игрушки закончится в ту же секунду, как ему надоест. И нет, Одиссей не против.
Он совсем не против, пока ему позволяют смотреть, прикасаться, тонуть в окружающих божество потоках силы.
— А ты любишь риск, — хмыкнул Посейдон.
Сильные пальцы внезапно вплелись ему в волосы, чуть поворачивая голову.
А затем бог сам его поцеловал.
Если бы на Одиссея сейчас обрушилось небо, он, наверное, был бы менее ошеломлён. Очарование не разбилось, наоборот, углубилось до такой степени, что он перестал осознавать окружающий мир, утянутый в глубокий чёрный водоворот, сплетённый из страха и желания. Даже сами его ощущения дробились на мелкие кусочки: прохладные губы… острые зубы… привкус соли, словно крови на языке… или это и есть кровь, его кровь… он поранил язык о чужие зубы…
Если бы его когда-либо интересовало каково это — целоваться с акулой — то сегодня он получил исчерпывающий ответ на этот вопрос. Страшно настолько, что сердце замирает в груди, и настолько же безумно притягательно.
Поцелуй длился бесконечно. Посейдон словно забыл, что смертным вообще-то нужно дышать. Лёгкие разрывались от недостатка воздуха, перед закрытыми глазами плыли багровые пятна, а сердце набатом стучало в висках. Ладонь бога всё ещё лежала у него на затылке, мягко, не сжимая, но с неумолимостью каменной стены — Одиссей не смог бы отстраниться, даже если бы хотел. Но он, кажется, и не хотел. Мир окончательно размылся и исчез, оставив лишь погребающие под собой ощущения, в которых он тонул, лишь иногда пытаясь бороться с непреодолимой силой, отвоёвывая себе немного пространства для существования и осознания, ранясь в этой войне и наслаждаясь этим.
Он почти утонул, когда его наконец отпустили. И обессиленно обмяк в чужих руках, хватая воздух долгими сладкими глотками. Мир кружился вокруг безумной каруселью, в ушах ревел шторм.
Посейдон довольно усмехнулся, слизывая с губ кровь… его кровь!
Откуда-то слышался тихий взволнованный ропот команды, и Одиссей вздрогнул, вспоминая, где он, и кто он, и что он творит.
И решил, что останавливаться не собирается. Пусть даже на него смотрят все шестьсот человек и все остальные олимпийские боги вместе взятые…
— Неплохо для маленького смертного, — негромкий голос Посейдона перекатывался в его груди, словно отдалённый грохот сталкивающихся штормовых валов. — Заслуживает небольшой награды.
Бог легко поднялся, без малейших усилий удерживая его одной рукой, прижимая к себе, словно к скале, почти лишая дыхания. И Одиссей с удивлением осознал, что болезненный дискомфорт внизу живота был его собственным желанием, которое он сам лишь сейчас заметил.
— Закрой глаза, если хочешь сохранить их, — лениво посоветовал Посейдон, легко перешагивая через носовые ограждения корабля прямо в воду.
Одиссей не сразу осознал этот совет и ещё успел заметить, как в море под ногами бога разворачивается водоворот невыносимого голубого сияния.
Затем он зажмурился и они рухнули вниз. Каждый орган, каждый сосуд в его теле словно взорвался холодным огнём и потянулся куда-то в сторону, растягиваясь в бесконечность, но это длилось всего мгновение.
Затем его швырнули на что-то мягкое, вызвав испуганный вопль, но ему удалось удержать глаза закрытыми.
Посейдон негромко фыркнул:
— Уже можешь открыть. Теперь не ослепнешь.
Одиссей передёрнул плечами от этого неожиданного напоминания о том, что он натворил и почему оказался здесь. И осторожно приоткрыл один глаз.
Комната без окон, изящно отделанная голубым мрамором, золотом и кораллами, с огромной кроватью в центре. Вряд ли это была спальня самого бога, скорее, гостевое помещение, предназначенное для… специфических нужд. Он невольно сжался в комок на мягкой поверхности, слегка «протрезвев» от божественного очарования и вполне осознавая, что его ждёт.
— Тебе уже поздновато бояться, не думаешь? — усмехнулся Посейдон, растягиваясь рядом во весь свой огромный рост.
Одиссей поймал себя на невольном желании потянуться к нему за всё тем же затягивающим и затмевающим разум ощущением накрывающей с головой силы. Это было недостойно. Ужасно. Отвратительно.
И прямо сейчас это было хорошей идеей. Одиссей решил не бороться с этим желанием.
В конце концов, ему действительно уже поздно было бояться.
— Я не боюсь, — буркнул он, криво усмехнувшись безумию пришедшей в голову мысли.
И, перекатившись по постели, одним рискованным движением оседлал бедра бога.
Глаза Посейдона чуть расширились от удивления. А широкие ладони тут же обхватили талию Одиссея, пришпилив его к месту, сжимая так, что он вздрогнул и поморщился.
— А ты забавный, — послышался приглушённый смешок. — Я за милю слышу, как стучит твоё сердце.
Словно убедившись, что он не собирается бежать, одна ладонь переместилась на нервно вздымающуюся грудь Одиссея, слишком прохладная на разгорячённой коже.
— Кто сказал, что от страха? — ухмыльнулся он, пытаясь не забыться и не забыть, что вообще делает. Спрессованная сила целого океана струилась под ним и вокруг него, едва ли не сквозь него, прикосновение бога казалось печатью подчинения прямо на сердце.
— В самом деле? — Посейдон медленно сжал пальцы, внезапно возникшие на них длинные полупрозрачные когти скользнули по коже, срезая одежду, оставляя неглубокие царапины.
Одиссей подавился вдохом. Сердце на мгновение сбилось с ритма, а затем застучало ещё быстрее.
— Я…
Вторая ладонь прошлась по спине, жёстко огладив напряжённые мышцы, прежде чем там тоже вспыхнули пять полос лёгкой обжигающий боли. Одиссей тихо вскрикнул и выгнулся от неожиданности, остатки его хитона осыпались клочьями.
— Ты? — поддразнил Посейдон, прежде чем резко перевернуться, накрывая более хрупкую фигуру человека своим телом.
Это было словно оказаться под волной во время шторма, когда непреодолимая сила вдавливает тебя в глубину, лишая дыхания. Напряжение и концентрация силы стали почти невыносимыми, его словно обняла сама стихия. Одиссей слабо забился, словно вытащенная из воды рыбка, пытаясь то ли вывернуться, то ли прижаться ближе к прохладному жёсткому телу, то ли просто удержаться в сознании. Посейдон контролировал свой вес, не придавливая смертного, но не силу, которая захлёстывала его разум, опьяняя и почти лишая контроля над собой. Одиссей не задумываясь закинул руки на шею богу, обнимая его, вжался сильнее в могучее тело того, кто вероятно станет его смертью сегодня… и он не против, совсем не против… Мир снова закручивался водоворотом, и не было ничего, кроме призрачного океана, жадно утягивающего его в глубину.
Посейдон заглянул ему в лицо, хмыкнул и перевернулся обратно. Теперь Одиссей лежал на его груди, ловя губами ускользающий воздух. Одной рукой бог приподнял его подбородок, заглянув в затуманенные, пьяные глаза:
— Сила бога может очаровывать, но мало кто из смертных теряется в ней так легко. Что с тобой не так, маленький король? Настолько любишь море?
Одиссей тряхнул головой, приходя в себя. И усмехнулся:
— Может, я просто особенный? И сам хочу этого?
А может, дело в девяти днях без сна и необходимости добровольно идти навстречу опасности, чтобы спасти других. Если что-то помогает его игре, то он с удовольствием поддастся этому. В конце концов, он имеет право получить немного удовольствия напоследок…
— Хочешь сгореть под водой? — Посейдон хмыкнул и сел, всё ещё прижимая Одиссея к себе, усадив его в свои объятия, как сажают женщину.
Одиссей поёрзал с внезапно проснувшимся остатками смущения и гордости, прежде чем в очередной раз отбросить их в сторону. Это было унижением и бесчестьем для мужчины и одновременно честью в руках бога, предательством любимой жены и драгоценного сына и одновременно миссией по спасению сотен жизней. Одиссей был человеком многих путей и множества хитростей, он мог выбрать лучший для себя вариант правды и не думать о другой её стороне, мог обхитрить кого угодно, даже себя…
— Всё, чего Владыка Океанов пожелает, — выдохнул он, пытаясь не забыть о своей же игре.
— Я желаю развлечься с тобой, а не следить за тем, чтобы ты ненароком не лишился остатков рассудка, — в голосе бога отдалённым ворчанием шторма перекатилось лёгкое недовольство.
— А может я и не против… Без него… легче… — Одиссей легкомысленно улыбнулся и обнял бога ногами, прижимаясь ближе.
И всем телом ощутил напряжённый размер того, что ему предстояло принять в себя. Длиной с его предплечье, не меньше. Одиссей содрогнулся — ему определённо не пережить этот день. Но в том, что игра сработала и бог, один из главной тройки Олимпийцев, на самом деле возжелал его — в этом была своеобразная извращённая гордость прославленного хитреца. Гордость, которая его погубит…
Посейдон фыркнул:
— Не то чтобы тебе особо было что терять, да?
Одиссей пожал плечами и уткнулся ему в плечо, словно прячась не только от этого сияющего насмешливого взгляда, но от самого себя и своих безумных решений. Руки бога лениво скользили по его телу, ощупывая и изучая, сжимая мышцы, прослеживая прохладными пальцами длину старых шрамов. Было сложно притвориться, что это делает человек — слишком большие ладони, слишком непривычно гладкие и жёсткие одновременно, посылающие непривычный холодок по разгорячённой коже. Было нелегко забыть, что эти руки могут сломать его, как надоевшую игрушку. Но давно изголодавшиеся по прикосновениям тело с радостью принимало даже такую ласку. Снова стало жарко, огонь угнездился где-то внутри, внизу живота, и расползся по всему телу, создавая странный контраст с прохладой чужих рук. Одиссей чувствовал, как знакомое приятное опьянение снова наползает, на этот раз медленнее, словно поднимающийся прилив, сначала по грудь, потом по шею, мешая дышать, мешая думать, растворяя в себе…
Ладонь зарылась в его слишком отросшие волосы, откидывая их в сторону, открывая доступ к шее. И без того обнажённый и уязвимый, непривычно маленький в объятиях бога, Одиссей почувствовал холодок нового страха, когда прохладные губы коснулись его кожи там, где отчаянно билась дрожащая жилка. Сначала губы, а потом острые зубы неглубоко вонзились в кожу, заставив его выгнуться от неожиданной вспышки боли.
Но не отстраниться.
Боль была привычна, она стала родной за десять лет войны. Боль и огонь, словно запал битвы… нет, не битвы, просто борьбы за то, чтобы удержать голову на поверхности захлёстывающих волн, не дать чужой силе себя утопить.
— Нгх… — он прикусил губу, проглатывая стон. Слишком резко. Слишком остро. Слишком… приятно.
— Мм? — язык скользнул по коже, собирая выступившую кровь, ранки защипало, словно от соли. — Мне перестать?
Кажется, это было очередным испытанием, ещё одной маленькой ловушкой, но Одиссею даже в голову не пришло отказаться.
— Я приму… всё, чего Владыка Океанов желает.
Он никогда особо не любил боль, но сейчас она была нужна ему, чтобы удержаться на волне, хоть отчасти вернуться в реальность. Все ощущения сразу стали острее, низ живота болезненно свело от жара неудовлетворённого желания. Одиссей невольно потянулся ближе, обнимая бога за плечи, прижался всем телом. И бесстыдно потёрся, пытаясь потушить собственный пожар, даже не думая, насколько неуважительным к божеству это может показаться.
Больше не вспоминая, что это лишь игра.
Посейдон засмеялся, его смех вибрацией прошёл через всё тело Одиссея, и это было мучительно приятно.
— Маленький наглец. Ты и вправду этого хочешь.
Его губы вновь прижались к шее, перемежая поцелуи с мелкими укусами, смешивая удовольствие с болью, вырывая невольные стоны, ласки стали жёстче, жаднее, пальцы бога до синяков сжимали бока, бедра и ягодицы, словно не желая выпускать добычу из рук.
Что-то прохладное скользнуло по ногам, обвиваясь, словно щупальца какого-то морского монстра и постепенно теплея. Одиссей вздрогнул, когда эти скользкие водяные щупальца коснулись самых сокровенных его мест, прикусил губу, когда они проникли внутрь. Приник к Посейдону, глубоко дыша, привыкая к этой новой степени раскрытости и уязвимости, слишком непривычной, почти невозможной для мужчины.
Прохладные ладони скользнули по бокам, словно небрежно успокаивая. Над ухом послышался смешок:
— Столько лет на войне и никакого опыта? Ты и вправду верный муж…
Этот укол с трудом пробился сквозь плотную дымку туманящего голову желания, и Одиссей предпочёл не обратить на него внимания. Лишь вздрогнул, почувствовав, что щупальца внутри стали толще и задвигались быстрее. Прежний страх вновь тревожно зашевелился внутри, все тело напряглось.
— Там не было никого достойного меня, — его бравада была такой натянутой, что тронь — зазвенит. Но ею он заслужил лёгкий смешок.
— Что, даже Зевс? — фыркнул Посейдон.
— Особенно Зевс, — Одиссей знал толк в лести, даже настолько неприкрытой. Не зря же другие цари прозвали его «серебряным языком».
Снова лёгкий смех. А затем его заставили поднять голову, буквально, ему бы не хватило сил сопротивляться небрежному движению бога. Поцелуй был мягче в этот раз, обжигающе горячим, с привкусом соли и крови, не то чтобы нежным, но доминирующим и изучающим. Он спутал все мысли, словно комок ниток, и заставил Одиссея задыхаться, словно Посейдон вновь забыл о том, что смертным нужен воздух. К тому моменту как эта сладкая пытка закончилась, Одиссей был не очень уверен в том, где он находится, не говоря уже о том, что с ним делают.
— Так лучше? — усмехнулся Посейдон ему в губы.
— Д-да…- щупальца задели что-то внутри и Одиссей поперхнулся воздухом. Ещё одно, более точное движение — и он закусил губу, едва не застонав.
— Нравится? — Посейдон коротко поцеловал его в висок, словно оставляя маленькую метку.
— Мхм…
— Похоже, что да, — широкие ладони одобрительно сжали его бедра, с силой, достаточной чтобы оставить синяки.
Щупальца усилили напор, и Одиссей выгнулся от смешанных ощущений удовольствия и лёгкой боли. Это было так неправильно… и так приятно…
Знакомое опьянение вновь перехлестнуло через край реальности: все тело горело от желания, в голове было блаженно пусто — ни стыда, ни сомнений, ни страха. Лишь удовольствие и странная, полубезумная гордость — повелитель приливов выбрал его! Бог одарил его своей милостью! Владыка океанов, способный убить его одним движением. И Одиссей готов был принять от него любую боль, все, что угодно. Это было сродни религиозному экстазу. Он чувствовал себя маленькой рыбкой в ладонях океана, и всё: его жизнь и смерть, боль и радость — всё было во власти Посейдона.
И это казалось правильным.
Одиссей родился и вырос на острове. И пусть он был царём, а не простым рыбаком, но вся его жизнь была связана с морем так или иначе. Приливы и уловы, зимние шторма и ласковые летние дожди, торговые пути и морские набеги, зло и благо — все это дарило море. И даже царь не мог быть настолько наивен, чтобы надеяться выжить без его милости.
А значит, сейчас он спасал не только своих людей — он спасал Итаку от гнева стихии.
И вновь обретал её милость для себя самого.
Очередной укус обжёг плечо, выдёргивая сознание из глубин, где боль смешивалась с удовольствием как морская вода с пьянящим сладким вином.
— Не сдерживайся. Хочу слышать твои стоны, — проворчал Посейдон, вновь зализывая отметины, которые вряд ли заживут полностью.
Одиссей представил шрамы на своей коже, вечные метки самого океана. И стон сам сорвался с губ.
— Воля моего бога — закон для меня…
— Твоего… бога? — что-то изменилось в голосе Посейдона, рокот отдалённого шторма стал жёстче, отчётливее. Простое желание сменилось чем-то более весомым, темным, глубоким.
Жаждущим.
Одиссей с трудом сфокусировал затуманенный взгляд — и столкнулся с полыхающими голубым пламенем глазами. Черты лица Посейдона изменились, стали жёстче, острее, по коже побежал рисунок из серебристых чешуек, лазурно-чёрные волосы волновались сами по себе, словно штормовое море в свете луны. Теперь на него смотрела сама стихия, бескрайняя, вневременная, хтоническая. Острее запахло солью и водорослями, сила океана вокруг них сгустилась, стала ещё более давящей, почти удушающей, словно сам воздух превратился в воду.
И Одиссей был готов пить его глубокими, жадными глотками.
Даже если это будет последним, что он сделает в жизни.
Водяные щупальца исчезли, заставив его невольно заскулить от внезапного ощущения пустоты.
Его опрокинули на простыни, скользкие и прохладные, словно волны, и сама стихия нависла над ним, как многометровый штормовой вал нависает над обречённым кораблём. С ним больше не играли. Не развлекались. И не собирались щадить.
Одиссей чувствовал себе подношением, распростёртым на жертвеннике. Но вопреки всем правилам жертвенный огонь бушевал не вокруг, а в нем самом, выжигая воздух в лёгких огнём желания.
И Одиссей сам приветствовал шторм, обрушившийся на него.
В этом шторме нельзя было выжить — его можно было только принять. Целиком и безоговорочно, до самого дна, повинуясь так же инстинктивно, как рыба повинуется океану — всем его течениям и капризам. Одиссея сжимало, ломало, скручивало в узлы, раз за разом затягивало в водоворот и накрывало с головой солёной тяжестью чужого тела и бесконечной силы, от которой темнело в глазах и не оставалось воздуха в груди. Его ребра трещали, как шпангоуты корабля под ударами бури, сбитое дыхание тонуло в хриплых стонах, а каждый новый толчок бросал его на острые гребни собственного крика.
Шторм брал его целиком, без остатка, круша и собирая заново, и это сводило с ума не мыслью о смерти, а невозможностью отличить своё наслаждение и боль от его всесокрушающей силы.
И наконец стихия поглотила его, окончательно растворив мир в удовольствии столь тёмном и глубоком, что сознание просто погасло, как свеча на штормовом ветру.
***
— Ты и вправду безумен… — чужие пальцы задумчиво играли его волосами, а тело под боком было слишком твёрдым и прохладным, чтобы быть человеческим. — Мало кто отважится отдаться мне так, не просто телом, но и душой…
Одиссей даже не стал открывать глаза. Его сознание все ещё было милостиво укрыто тёплым туманом наслаждения и усталости. Осознавать чужие слова было слишком сложно, но в лёгких все же нашлось немного воздуха, чтобы ответить.
— Я просто люблю море…
И для величайшего из лжецов это, на удивление, было правдой.
***
Вновь Одиссей проснулся уже на берегу в куче сухих водорослей, слыша взволнованные голоса девушек неподалёку.
Позже он узнает, что это земля феаков, потомков Посейдона, которым не впервой было принимать подобных гостей и отправлять их домой с дарами.
Причину их радушных улыбок, маленькую метку трезубца на своём плече, он заметит ещё позже.
Кажется, море снова любило его